![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
dzatochnikН. Шупуҫҫынни. Хитре Чӗкеҫ: юмах // Н. Шупуҫҫынни. Суйласа илнисем. — Шупашкар: Чӑваш АССР государство издательстви, 1958.
Николай Васильевич Васильев-Шубоссинни (1889-1942), как многие классики чувашской литературы, родился в крестьянской семье и учился в Симбирской чувашской школе Ивана Яковлева. Там он подружился с другим будущим классиком Константином Ивановым. Они вместе были исключены из школы в годы Первой революции, когда участвовали в забастовке и митинге с пением революционных песен. Вместе преподавали в Симбирской школе, вместе занимались переводами Лермонтова, вместе писали стихи и поэмы и наверняка влияли друг на друга. Стихи и поэмы Иванова и Васильева (а также поэма Михаила Фёдорова «Леший») были опубликованы в 1908 году в сборнике «Сказки и предания чуваш», где оригинальные произведения по политическим причинам были выданы за фольклорные, а авторы названы собирателями. После ранней смерти Иванова Васильев не забыл друга — посвящал ему стихи, писал мемуарные статьи. Он участвовал в Первой мировой войне, после революции занимал разные должности в государственных органах, руководил литературным журналом и Чувашским научно-исследовательским институтом социально-культурного строительства (ныне Чувашский государственный институт гуманитарных наук). Как многие чувашские классики, в 1937 репрессирован, умер в заключении. Знал ли он, что в 1940 году в Чувашии отпраздновали 50-летний юбилей Константина Иванова, которого назначили «основоположником чувашской литературы»? Если бы Васильев рано умер, а Иванов дожил до 1937 года, вполне возможно, что друзья поменялись бы местами.
После Васильева остались стихи, поэмы, переводы, критические и литературоведческие труды. Не раз он использовал сказочные сюжеты, которые «привлекали поэта оптимизмом и романтикой, идеей торжества добра над злом»*. Сказка, фэнтези, магический реализм в чувашской литературе — тема для монографии. Элементы этих жанров можно найти у всех читанных мною чувашских классиков: в поэме М. Фёдорова «Леший», в поэме К. Иванова «Нарспи», в повести М. Трубиной «Детство». Поэма Н. Васильева «Хитре Чӗкеҫ» («Красавица Чегесь») имеет подзаголовок: юмах, то есть сказка. Её сюжет весьма прост в отличие от сюжета сложной, многослойной поэмы «Нарспи». Это действительно сюжет волшебной сказки, разворачивающийся прямо по схеме В. Я. Проппа. В селе Кармал, похожем на село Сильби из поэмы «Нарспи», живёт красавица Чеге́сь (то есть Ласточка), похожая на Нарспи. Её похищает змей, сначала её безуспешно пытаются спасти семь колдунов, потом успешно спасает добрый молодец Юманка́ (юман — дуб) с двумя товарищами, всё заканчивается свадьбой. Только последние строфы, играющие роль эпилога, отличаются от имитации народной сказки. Фольклор весь обращён в прошлое, а в поэме автор говорит о том, что в наш век всё изменилось к лучшему. Молодёжь хочет учиться, крестьяне больше не устраивают пирушек, как в старину, лесов стало меньше (до моды на экологию ещё ой как далеко).
Эти строфы выдают в авторе не безвестного народного сказителя, а студента-прогрессиста начала 20-го века. Идейно они близки его стихотворению «Хунар ҫутти» («Свет фонаря»), где аллегорическая исполинская фигура Разума освещает тёмный лес с помощью фонаря — Грамоты. Увы, борьба за прогресс и просвещение закончилась для автора трагически.
* П. Афанасьев. Писатели Чувашии: Биобиблиографический справочник. — Чебоксары: Чувашское книжное издательство, 2006. — С. 505.
Николай Васильевич Васильев-Шубоссинни (1889-1942), как многие классики чувашской литературы, родился в крестьянской семье и учился в Симбирской чувашской школе Ивана Яковлева. Там он подружился с другим будущим классиком Константином Ивановым. Они вместе были исключены из школы в годы Первой революции, когда участвовали в забастовке и митинге с пением революционных песен. Вместе преподавали в Симбирской школе, вместе занимались переводами Лермонтова, вместе писали стихи и поэмы и наверняка влияли друг на друга. Стихи и поэмы Иванова и Васильева (а также поэма Михаила Фёдорова «Леший») были опубликованы в 1908 году в сборнике «Сказки и предания чуваш», где оригинальные произведения по политическим причинам были выданы за фольклорные, а авторы названы собирателями. После ранней смерти Иванова Васильев не забыл друга — посвящал ему стихи, писал мемуарные статьи. Он участвовал в Первой мировой войне, после революции занимал разные должности в государственных органах, руководил литературным журналом и Чувашским научно-исследовательским институтом социально-культурного строительства (ныне Чувашский государственный институт гуманитарных наук). Как многие чувашские классики, в 1937 репрессирован, умер в заключении. Знал ли он, что в 1940 году в Чувашии отпраздновали 50-летний юбилей Константина Иванова, которого назначили «основоположником чувашской литературы»? Если бы Васильев рано умер, а Иванов дожил до 1937 года, вполне возможно, что друзья поменялись бы местами.
После Васильева остались стихи, поэмы, переводы, критические и литературоведческие труды. Не раз он использовал сказочные сюжеты, которые «привлекали поэта оптимизмом и романтикой, идеей торжества добра над злом»*. Сказка, фэнтези, магический реализм в чувашской литературе — тема для монографии. Элементы этих жанров можно найти у всех читанных мною чувашских классиков: в поэме М. Фёдорова «Леший», в поэме К. Иванова «Нарспи», в повести М. Трубиной «Детство». Поэма Н. Васильева «Хитре Чӗкеҫ» («Красавица Чегесь») имеет подзаголовок: юмах, то есть сказка. Её сюжет весьма прост в отличие от сюжета сложной, многослойной поэмы «Нарспи». Это действительно сюжет волшебной сказки, разворачивающийся прямо по схеме В. Я. Проппа. В селе Кармал, похожем на село Сильби из поэмы «Нарспи», живёт красавица Чеге́сь (то есть Ласточка), похожая на Нарспи. Её похищает змей, сначала её безуспешно пытаются спасти семь колдунов, потом успешно спасает добрый молодец Юманка́ (юман — дуб) с двумя товарищами, всё заканчивается свадьбой. Только последние строфы, играющие роль эпилога, отличаются от имитации народной сказки. Фольклор весь обращён в прошлое, а в поэме автор говорит о том, что в наш век всё изменилось к лучшему. Молодёжь хочет учиться, крестьяне больше не устраивают пирушек, как в старину, лесов стало меньше (до моды на экологию ещё ой как далеко).
Наш век, молодой век
Проходит в Симбирске.
Мудрыми быть захотели,
Поэтому мы в чужой земле.
Древние все чуваши
Потихоньку исчезают.
Их пирушки
С ними же исчезают.
Сейчас на краю леса
Остался тот Кармал,
И деревья теперь
Редко-редко растут.
Люди работают,
Сказки рассказывают;
Времена проходят,
Как в овраге вода, бегут.
Самая разная вода течёт,
Разную землю роет.
Разных людей рождает,
Из тысячи одному славу дарит.
(Перевод мой, без сохранения размера и рифмы.)
Проходит в Симбирске.
Мудрыми быть захотели,
Поэтому мы в чужой земле.
Древние все чуваши
Потихоньку исчезают.
Их пирушки
С ними же исчезают.
Сейчас на краю леса
Остался тот Кармал,
И деревья теперь
Редко-редко растут.
Люди работают,
Сказки рассказывают;
Времена проходят,
Как в овраге вода, бегут.
Самая разная вода течёт,
Разную землю роет.
Разных людей рождает,
Из тысячи одному славу дарит.
(Перевод мой, без сохранения размера и рифмы.)
Эти строфы выдают в авторе не безвестного народного сказителя, а студента-прогрессиста начала 20-го века. Идейно они близки его стихотворению «Хунар ҫутти» («Свет фонаря»), где аллегорическая исполинская фигура Разума освещает тёмный лес с помощью фонаря — Грамоты. Увы, борьба за прогресс и просвещение закончилась для автора трагически.
* П. Афанасьев. Писатели Чувашии: Биобиблиографический справочник. — Чебоксары: Чувашское книжное издательство, 2006. — С. 505.