Неизвестные Стругацкие. Письма. Рабочие дневники. 1942-1962. - М., Донецк, 2008 (скачать).

АН: «Это хорошо, что ты имеешь друга: друг – очень много значит в жизни. У меня, к сожалению, никогда не было настоящих друзей, я имею в виду – друзей, о которых так хорошо пишут в посредственных романах плохие писатели. Да, друг значит много. Кстати, я хотел бы сказать тебе кое-что о нормах поведения. <…> Оглядываясь сейчас на прошлое, я вижу очень много ошибок, которые я совершал иногда по глупости, чаще из упрямства, очень часто – из-за незнания как себя вести. Самым плохим в моем прошлом была гордость и самонадеянность. Я, разумеется, знал много, больше, чем мои друзья. И «обуяше гордыня его» – стыдно сейчас вспомнить. Боря, никогда и ни к кому не относись свысока, по крайней мере – не проявляй этого, ибо у каждого человека есть свои сильные стороны, только у одних, как у тебя, они выставлены наружу, если можно так выразиться, а у других – скрыты. Никогда не строй из себя разочарованного, скучающего или презирающего мир – пошлее ничего не могу себе представить. В общем, запомни: содержание умного человека гораздо богаче, чем он обыкновенно показывает. И если ты показываешь много, то знать ты должен вдвое больше» (с. 83).
Иосиф Бродский. Большая книга интервью. - М., 2000.

«Если меня что-то заботит и вызывает неприязненную реакцию – это тенденция, присущая значительному проценту стихотворцев в отечестве: оперировать в стихах категориями, если угодно, вчерашнего и позавчерашнего дня. То есть люди пишут стихи, которые производят впечатление написанных не сегодня, а в некоем позавчера. Учитывая качественную новизну в реальности, меня чрезвычайно озадачивает неспособность, или неготовность, или нежелание поэтов обратить свой взгляд на сегодняшнюю реальность или в будущее или, по крайней мере, использовать реальность или будущее в качестве системы референции. Преобладающей нотой в современной русской поэзии является, на мой взгляд, некая ностальгия – прежде всего в стилистическом смысле. Это и понятно, ибо прошлое, тем более прошлое недавнее, – это в общем вполне постижимый, контролируемый сознанием поэта мир. Реальность же, а тем более будущее, – это нечто абсолютно неконтролируемое. И от поэта естественно, на мой взгляд, ожидать, что он предпримет попытку осознать настоящее или представить себе будущее. Этим, как мне кажется, никто не занимается. Я нахожу это несколько огорчительным» (с. 672-673).
Неизвестные ранее стихи Варлама Шаламова, написанные в 1961 году после полёта Гагарина:

До космодрома

Трудная жизнь прожита почти даром.
Вот бы занятье роялям, гитарам...

Чем не предмет площадного искусства –
Это, судьбу победившее чувство?

Время отброшено в средневековье.
Снег, окропленный чистейшею кровью.

Рев палачей и мужские рыданья.
Где вы живете, лучи состраданья?

Около спиленных лагерных вышек
Жизнь поднимается выше и выше.

Все здесь испытано, все нам знакомо.
Все – от концлагеря до космодрома.
Набоков о Набокове и прочем. Интервью, рецензии, эссе. - М., 2002.

«Вы смотрели, как американцы высаживаются на Луну? На вас это произвело впечатление?

О, «впечатление» – не то слово. Представляю (или нет, скорее, спроецированная частичка моего «я» представляет), какой ни с чем не сравнимый романтический трепет испытывает человек, когда он ступает по Луне, – подобного чувства он не испытывал за всю историю открытий. Конечно же, я взял в аренду телевизор, чтобы следить за каждым мгновением этого чудесного приключения космонавтов. Изящный менуэт, который эти двое танцевали, хотя им мешали их неуклюжие костюмы, с такой грацией подчиняясь мелодии лунного притяжения, был восхитительным зрелищем. Еще это был момент, когда флаг означал куда больше, чем он обычно символизирует. Я обескуражен и огорчен, что английские еженедельники полностью проигнорировали захватывающее и переполняющее каждого волнение, вызванное этим событием, незнакомое волнение оттого, что мысленно трогаешь драгоценные камешки, видишь наш крапчатый глобус в черном небе, ощущаешь дрожь в позвонке и изумляешься всему этому. В конечном счете, англичанам должно быть понятно подобное волнение, ведь они – величайшие, подлинные первооткрыватели. Зачем же они позволили втянуть себя в дискуссию по поводу проблем, не имеющих к происходящему отношения, – проблем пущенных на ветер долларов и политики сверхдержав?» (с. 288-289)

«Неописуемое волнение и восторг, испытываемые при достижении небесного тела, прикосновении к его камушкам, просеивании его пыли меж пальцами, при взгляде на никогда ранее не виденные предметы и тени, – это эмоции, обладающие уникальной ценностью для определенной, уникально важной породы людей. Мы ведь говорим о божественном трепете, правда, а не о комиксовых приборчиках. Кого заботит практическая польза, извлекаемая из исследований космоса! Я бы не возражал, если б на полеты на Луну или Марс тратилось все больше и больше триллионов долларов. Могу порекомендовать только, чтобы наших веселых и бесстрашных космических спортсменов сопровождало несколько человек с развитым воображением, несколько истинных ученых дарвиновского типа, один или два гениальных художника – даже какой-нибудь серый поэт-осьминог, который в процессе познания нового мира может лишиться рассудка, но какое это имеет значение, ведь важен только экстаз» (с. 364-365).

«Прежде всего, я не уважаю писателей, которые не замечают чудес этого века, милых мелочей жизни: беспорядочности в мужской одежде; ванную, заменившую нечистоплотные умывальники; или такую величайшую вещь, как возвышенную свободу мысли на нашем двояком Западе; и Луну, Луну… Я помню, с какой разом восторженной, завистливой и тревожной дрожью я следил на экране телевизора за первыми неуверенными шагами человека в тальке нашего сателлита. И до чего же я презирал всех тех, кто утверждал, что не имело смысла выбрасывать на ветер такую уйму долларов ради того, чтобы прогуляться в пыли мертвого мира» (с. 411).

«В какое время вы хотели бы жить?

В грядущие дни бесшумных самолетов и изящных летательных аппаратов, безоблачных серебристых небес и универсальной системы мягких подземных дорог, куда, подобно «морлокам», будут сосланы грузовики» (с. 218).
"Как сообщает британская газета Daily Mail, именно гендиректор Российского авторского общества (РАО) Сергей Федотов является новым владельцем шотландского замка Грант XV в. Федотов подтвердил «Ведомостям», что купил замок. (...)

В прошлом апреле замок был выставлен на торги по стартовой цене в 1,1 млн фунтов стерлингов, писали местные СМИ, но в итоге цена была снижена до 1 млн фунтов. Сейчас это около $1,5 млн, или 81 млн руб." (ссылка).
Пока я удивлялся, почему до сих пор не был переведён замечательный рассказ Киплинга "Человек, который хотел стать королём", по которому был снят не менее замечательный фильм Хьюстона (и даже подумывал, не перевести ли его самому - но не по рылу каравай), в библиотеке Мошкова выложили дореволюционный перевод некого Л. Р. ("Русское богатство", 1899), с ятями, ерами и херами. Ура!

"Теперь, сэръ, позвольте представить вамъ брата Пиши Карнегана, это -- онъ, и брата Даніеля Драво, это -- я, и разсказать покороче о нашихъ профессіяхъ, такъ какъ мы пробовали многія изъ нихъ. Мы были солдатами, матросами, наборщиками, фотографами, корректорами, уличными проповѣдниками и корреспондентами Backwoodsman'а, когда думали, что газета въ этомъ нуждается. Карнеганъ трезвъ, также какъ и я. Посмотрите на насъ и убѣдитесь, что это правда".
Иосиф Бродский, «О тирании» (1979; авторизованный перевод Л. Лосева):

«Люди становятся тиранами не потому, что испытывают к этому призвание, но и не по чистой случайности. Человек с подобным призванием обычно предпочитает короткий путь и тиранит собственную семью, тогда как настоящие тираны обычно застенчивы и вообще ужасно скучны в быту. (…)

Средняя продолжительность хорошей тирании — десять-пятнадцать лет, двадцать самое большее. За этим пределом неизбежно соскальзывание в нечто весьма монструозное. Тогда мы имеем дело с величием, проявляющимся в развязывании войн или террора внутри страны, или того и другого вместе. (…)

Если в истории ему будет отведено не более одной строки, тем лучше: значит, среди своих подданных он не учинил достаточно кровопролитий, чтобы набралось на целый абзац. Любовницы у него были склонны к полноте и немногочисленны. Писал он мало, равным образом не рисовал и не играл на музыкальных инструментах; также не ввел нового стиля мебели. Он был простой тиран, но все-таки лидеры величайших демократий ужасно стремились пожать ему руку. (…)

Благодаря характеру его работы, никто не знал, что он думает на самом деле. Вполне возможно, что он и сам не знал, что он на самом деле думает».
"Продолжается прием заявлений в областную физико-математическую школу, которая откроется 1 сентября 2015 года. Как сообщили в пресс-центре департамента образования и науки Тюменской области, в настоящее время от родителей школьников 6, 7 и 8 классов поступило около 160 заявлений, при этом учениками школы станут только 125 человек. В дальнейшем в учреждении смогут обучаться до 550 школьников с 5 по 11 классы" (ссылка).

"Первый в России православный детский лагерь круглогодичного типа открылся в Тюменской области на базе Абалакского мужского Свято-Знаменского монастыря. В настоящее время в лагере отдыхают 50 мальчиков в возрасте от семи до 14 лет" (ссылка).

Выбирай. Но осторожно. Но выбирай.
Ну, надо же, в малой серии ЖЗЛ вышла биография Бориса Рыжего, автор - некий поэт Илья Фаликов. А в "Дружбе, прости господи, народов" публикуется "сильно сокращённый вариант". Почитаю как-нибудь потом.

"У Рыжего много стихов об уличных музыкантах и вообще об уличной музыке. Это о себе. Поэт улицы, уличный мальчишка. Так? Не так. Близкие знали: он по сути домосед и неделями не выходит из дому".
Из фильма «Мистер Аркадин» (1955), режиссёр и сценарист О. Уэллс:

«Я видел сон. Я был на кладбище, где на всех надгробиях были любопытные надписи: 1822 – 1826, 1930 – 1934. Везде. Везде очень короткий срок между рождением и смертью. Я встретил там старика. Я спросил его, почему он прожил так долго, если все остальные жители деревни умерли так рано. «Нет, – сказал он мне, – мы не умираем рано. Просто мы указываем на могилах не годы жизни человека, а то время, когда у него был друг».

«А сейчас я расскажу вам о скорпионе. Этот скорпион хотел пересечь реку и попросил лягушку перевезти его. «Нет, – сказала лягушка. – Нет, спасибо. Если я посажу тебя на спину, ты меня ужалишь, а яд скорпиона смертелен». – «Ну где, – спросил скорпион, – где же логика? – Скорпионы всегда логичны. – Если я тебя ужалю, ты умрёшь, и я утону». И лягушка согласилась и посадила скорпиона на спину. Но на середине реки она почувствовала ужасную боль и поняла, что скорпион всё-таки ужалил её. «Логика! – закричала умирающая лягушка, погружаясь под воду вместе со скорпионом. – В этом нет никакой логики!» – «Я знаю, – сказал скорпион, – но ничего не могу поделать. Таков мой характер».
"В Тюмени на днях произошло печальное событие, жертвой которого стала молодая лосиха. Животное забрело в город со стороны Ялуторовского тракта и оказалось на улице Республики в районе дома №252. (...) Сотрудники ГИБДД попытались оттеснить ее к лесу и вызвали ветеринара, который должен был поставить животному укол и временно усыпить, чтобы его было легче транспортировать в естественную среду обитания. Но к моменту его приезда лосиха прилегла под деревом и скончалась" (ссылка).
Ещё перевод: Амброз Бирс, «Что я видел при Шайло» (читать, качать).

* * *

Американский писатель и журналист Амброз Бирс (1842 – 1913/1914?) не написал книгу мемуаров, но он публиковал в периодике очерки, посвящённые различным эпизодам из своей жизни. Одиннадцать таких очерков составили цикл «Куски автобиографии» (Bits of Autobiography), которые Бирс включил в первый том своего итогового собрания сочинений (1909). В большинстве из них рассказывается о гражданской войне, в других – о послевоенной работе в Алабаме, об экспедиции на Запад, о жизни в Англии.

Очерк «Что я видел при Шайло» посвящён одному из самых кровопролитных сражений Гражданской войны между Севером и Югом. Впервые опубликован в журнале «Лондон скетч бук» (май и апрель 1874), затем в журнале «Уосп» (23 и 30 декабря 1881), в газете «Сан-Франциско икземинер» (19 и 26 июля 1898) и в первом томе собрания сочинений (1909). По мнению бирсоведа Роя Морриса, это «возможно, лучшее сочинение Бирса».

«Самые храбрые солдаты в армии – это трусы. Они избегают смерти от руки неприятеля, но они, не дрогнув, принимают смерть от руки своих офицеров».

* * *

Ни Гугл, ни Яндекс ничего не показывают по словам бирсоведение, бирсовед, бирсоведы. Неужели нет таких слов? Что ж, теперь будут!
Команда из Швеции и США расшифровала геном двух мамонтов, живших, соответственно, 44800 лет назад в северо-восточной Сибири и 4300 лет назад на о-ве Врангеля. За свою историю мамонты прошли через два "бутылочных горлышка" (резкое сокращение численности). Мамонт с о-ва Врангеля имеет следы близкородственного скрещивания. Поможет ли это клонированию мамонта? Доктор Лав Дален (Шведский музей естественной истории, Стокгольм):

"Было бы забавно увидеть живого мамонта, чтобы посмотреть, как он себя ведёт и как двигается. Мне кажется, что эта попытка может привести к страданиям молодой слонихи и что это этически не оправдано".

Ссылки: Би-Би-Си (рус.), Би-Би-Си (англ.), аннотация статьи (англ.).
В "Неприкосновенном запасе" неожиданно блок статей про фантастику: "Барьер времени" Фредрика Джеймисона (об утопии, глава из книги, лютая философия), "Еще раз о комплексе прогрессора" Марка Липовецкого (о Стругацких, разумеется), "Тайна Темной планеты, или Как уверовать в будущее" Ирины Каспэ (о Ефремове - редком госте на страницах столь высоколобого издания).

* * *

В "Знамени" остроумное наблюдение того же Марка Липовецкого "Возвращение литературоцентризма: стим-панк наяву":

"Несмотря на сугубо консервативную повестку, при вторжении в культурную среду — повторюсь: ставшую политикой — государственная имитация империи XIX века, империи до Сталина с Гитлером и до Холокоста, превращается в эдакий постмодернистский стим-панк. Если в «Машине различий» (1990) Уильяма Гибсона и Брюса Стерлинга, классическом романе стим-панка, судьба мира радикально меняется оттого, что в викторианской Англии изобретают механический компьютер, то путинский стим-панк основан на обратном принципе: страна с компьютерами и Интернетом вдруг воображается викторианской империей. Однако главный прием стим-панка все же сохраняется: навязанные «духовные скрепы» и политические повороты 2014-го года, подобно компьютеру во времена Диккенса, функционируют как цитаты из другой эпохи, вызывая вокруг себя, как и в «Машине различий», турбулентные завихрения времени, создавая зону непредсказуемости. Литературоведы увидели в жанре стим-панка проявление постмодернистского понимания истории как сконструированного нарратива, fiction особого рода. В российском стим-панке то же мироощущение перенесено со страниц романoв на страницы газет и телеэкраны. Правда, кровь в российском стим-панке льется не fictional, а самая настоящая".


"The Book, however, is full of bearings and distances, and I have thought it worth while to construct a map from its indications, in order to get some approximation to Polo's own idea of the face of that world which he had traversed so extensively".

Henry Yule, 1871.



"Книга полна сведениями о координатах и расстояниях, и я подумал, что стоит составить карту на основе её указаний, чтобы примерно понять представления Марко Поло о лике того мира, который он исходил во всех направлениях".

Генри Юл, 1871 (русский вариант взят из издания 1956 года).
«Создалось две Европы: одна – которую мы сами себе выдумываем (хорошо выдумываем, много воздуха), а другая – все-таки настоящая. Настоящая живет и не спрашивает нас, хотим ли мы ее такою, какая она есть; даже больше, только настоящая и живет, а выдуманную мы, собственно, только выдумали».

Ю. Тынянов, "О слонёнке" (1921). Из: Ю. Тынянов. Поэтика. История литературы. Кино. - М., 1977. - С. 443. Статья цитируется в примечаниях, полного текста в сети не нашёл.
А. И. Герцен, «Былое и думы» (1852-1867).Read more... )

[О Наполеоне III.] «Революция воплотилась в человеке» – была одна из любимых фраз доктринерского жаргона времен Тьера и либеральных историков луи-филипповских времен. А тут похитрее: «революция и реакция», порядок и беспорядок, вперед и назад воплотились в одном человеке, и этот человек, в свою очередь, перевоплотился во всю администрацию, от министров до сельских сторожей, от сенаторов до деревенских мэров… рассыпался пехотой, поплыл флотом.

Человек этот не поэт, не пророк, не победитель, не эксцентричность, не гений, не талант, а холодный, молчаливый, угрюмый, некрасивый, расчетливый, настойчивый, прозаический господин «средних лет, ни толстый, ни худой». <…> Он уничтожает, осредотворяет в себе все резкие стороны национального характера и все стремления народа, как вершинная точка горы или пирамиды оканчивает целую гору ничем».
А. И. Герцен, «Былое и думы» (1852-1867):

«Рассказывают, что при Павле на Дону было какое-то частное возмущение казаков, в котором замешались два офицера. Павел велел их судить военным судом и дал полную власть гетману или генералу. Суд приговорил их к смерти, но никто не осмелился утвердить приговор; гетман представил дело государю. «Все они бабы, – сказал Павел, – они хотят свалить казнь на меня, очень благодарен», – и заменил ее каторжной работой».

«Как-то мой отец принялся за Карамзина «Историю государства Российского», узнавши, что император Александр ее читал, но положил в сторону, с пренебрежением говоря: «Все Изяславичи да Ольговичи, кому это может быть интересно?»
Read more... )
А. И. Герцен, «Былое и думы» (1852-1867).

«Дети вообще проницательнее, нежели думают, они быстро рассеиваются, на время забывают, что их поразило, но упорно возвращаются, особенно ко всему таинственному или страшному, и допытываются с удивительной настойчивостью и ловкостью до истины».

«Я любил чтение столько же, сколько не любил учиться. Страсть к бессистемному чтению была вообще одним из главных препятствий серьезному учению».
Read more... )
Ян Котт, "Шекспир - наш современник" (1965; пер. В. Климовского, 2011):

«Шекспир-современник» появился после опыта войны, гибели и террора. В этом историческом опыте наиболее шекспировской была смерть тирана. Но смерть тирана – это не конец тирании». Read more... )

«Настоящая «Буря» – грозная и суровая, лиричная и гротескная. Как все великие произведения Шекспира – это страстный расчет с реальным миром. Чтобы такую «Бурю» прочитать, нужно вернуться к шекспировскому тексту и шекспировскому театру. Нужно увидеть в ней трагедию людей Ренессанса и последнего поколения гуманистов. В этом смысле – но только в этом смысле – можно найти в «Буре» философскую автобиографию Шекспира и итог его театра. Тогда «Буря» превратится в трагедию утраченных иллюзий, горькой мудрости и хрупкой, но упорной надежды. Тогда оживут в «Буре» великие темы Возрождения: философской утопии, границ познания, покорения природы, опасности нравственных законов природы, которая является и не является мерой человека. Тогда мы найдем в «Буре» мир, современный Шекспиру: мир великих путешествий, новооткрытых земель и таинственных островов, мечты о человеке, который поднимется в воздух, как птица, и о машинах, которые позволят брать самые мощные крепости. Эпоху, в которую произошел переворот в астрономии, выплавке металлов и анатомии, эпоху содружества ученых, философов и художников; науки, которая впервые стала универсальной; философии, которая открыла относительность всех человеческих суждений; эпоху прекраснейших памятников архитектуры и астрологических гороскопов, которые велели составить папа и герцоги; эпоху религиозных войн и костров инквизиции, неведомого до тех пор прогресса цивилизации и губительных массовых эпидемий; мир прекрасный, жестокий и трагический, который внезапно выявил все могущество человека и все его убожество; мир, в котором природа и история, королевская власть и мораль впервые утратили теологическую святость».
Константинос Кавафис
КОРОЛЬ КЛАВДИЙ
(пер. А. Величанского)

В далекие края мысль моя стремится.
Ступаю я вдоль улиц Эльсинора,
по площадям брожу и вспоминаю
печальнейшую из историй
о злополучном короле, том самом,
которого убил его племянник
из-за каких-то диких подозрений.

Все бедняки под кровлею укромной
тайком (остерегаясь Фортинбраса)
оплакали его. Спокойным, кротким
был он, к тому ж миролюбивым
(вдоволь перенесла страна его во время
войн при его предшественнике бравом),
был в обращенье он равно любезен
с великим или малым. Произвола
чурался он, всегда искал совета
в решеньях дел и судеб государства
у тех, кто многоопытней, мудрее.

За что его убил его племянник —
не объяснилось и поднесь на деле.
Принц короля подозревал в убийстве,
на том основывая подозренья,
что как-то ночью, прогуливаясь по верхней
площадке одного из бастионов,
он возомнил, что видит некий призрак,
и, с этим призраком вступив в беседу,
узнал от призрака о неких обвиненьях,
но короля последним возводимых.

То было лишь воображенья вспышкой
наверняка или обманом зренья.
(Известно нам, что принц был крайне нервным;
и в Виттенберге, где он обучался
маньяком он прослыл среди студентов.)
Read more... )

Збигнев Херберт
ТРЕН ФОРТИНБРАСА
(пер. В. Британишского)
Read more... )

Прощай же принц мне пора обратиться к проекту канализации
и к декрету о проститутках и нищих
я должен также обдумать улучшение системы тюрем
ведь Дания это тюрьма как ты справедливо заметил
Пора заняться делами Сегодня ночью родится
звезда по имени Гамлет А мы уже не столкнемся
то что останется после меня не будет предметом трагедии

Нам ни встретиться ни проститься мы живем на архипелагах
а эта вода эти слова что могут что могут принц
Канадский детский фантастический сериал "Одиссея" (The Odyssey; 1992-1994).

Когда его у нас показывали, я видел только несколько серий, но сюжет запомнился. Простой школьник упал с дерева, стукнулся головой и впал в кому. Тут-то всё и начинается: в нашей реальности школьник лежит в коме, а в другой, параллельной реальности он же со своими друзьями совершает квест по технофэнтезийно-постапокалиптическо-антиутопическому миру, в котором нет взрослых.

Набор главных героев - типичный для детского масскульта последних десятилетий: мальчик-избранный, мальчик-раздолбай, девочка-зануда (см. "Покемон", "Гарри Поттер", "Аватар"). Религиозные, мифологические, литературные аллюзии в ассортименте. Но это антураж. Главное, конечно, в том, как создатели сериала убедительно показывают, что самое важное у подростка происходит в башке. А в башке подростка - мрак и ужас.

Создатели сериала ничего подобного больше на свет не произвели. Одного из создателей, Пола Витолса можно найти (у него есть живой сайт и даже твиттер; он теперь пишет фантастические книжки для детей), о втором, Уоррене Истоне вообще ничего не известно. Дети-актёры звёздами не стали. Актриса, игравшая подружку главного героя, в 2007 году умерла от передоза.








Read more... )
Константинос Кавафис (1902), перевод Е. Смагиной (из кн.: Полное собрание стихотворений. М.: ОГИ, 2011. С. 429-430):

"Я часто замечаю, как мало значения люди придают словам. Объяснюсь. У простого человека (под «простым» я подразумеваю не дурака, а человека ничем не выдающегося) есть идея, он осуждает какой-то закон или общее мнение; он знает, что подавляющее большинство думает об этом иначе; поэтому он молчит, считая, что говорить бесполезно, что его слова ничего не изменят. Это большая ошибка. Я действую по-другому. Я осуждаю, напр., смертную казнь. Как только представится возможность, я заявляю об этом — не потому, что полагаю, будто, если [я] выскажусь, правительство [завтра] ее отменит, но потому, что убежден: высказываясь, я содействую тому, чтобы мое мнение восторжествовало. И неважно, если со мной никто не согласен. Мое слово не пропадет. Возможно, кто-нибудь повторит его, и может быть, оно дойдет до слуха тех, кто послушает его, кого оно ободрит. Может быть, кто-нибудь из тех, кто сейчас с ним не согласен, вспомнит его при подходящих обстоятельствах в будущем, и при благоприятных условиях мое слово убедит его или поколеблет его предубеждение. — Так и в различных других общественных вопросах, и в некоторых, где прежде всего требуется Действие. Признаю, что я человек робкий и не могу действовать. Поэтому я только говорю. Но не думаю, что мои слова бесполезны. Действовать будет другой. Но многочисленные слова, которые говорю я — я, робкий, — облегчат его деятельность. Они расчищают почву".
Н. П. Матвеева, О. М. Аношко. О перспективах археологического изучения мест зимовок дружины Ермака // Вестник археологии ИПОС СО РАН. 2014. № 4:

"Рассмотрены основные аспекты изучения сибирского похода Ермака. На основе анализа сибирских летописей отмечены противоречивые моменты этого события (хронология, маршрут движения, локализация мест сражений и стоянок). Показаны перспективы археологического исследования зимовок дружины Ермака на примере легендарного Карачина городка".

"The article considers basic points in the study of Yermak’s Siberian march. Basing on the analysis of Siberian chronicles, the paper indicates controversial questions of this event (i.e. chronology, marching route, localization of battle sites and wintering grounds). Subject to description being prospects of archaeological investigation regarding wintering grounds of Yermak’s forces, by the example of a legendary Karachin settlement".
У Бирса в мемуарном очерке "На горе" (On a Mountain; 1909) читаем:

"Это было осенью "незапамятного года", 1861-го от Рождества Христова, а от нашей Героической Эры первого..." ("It was in the autumn of that "most immemorial year," the 1861st of our Lord, and of our Heroic Age the first...")

Сразу вспоминается знаменитое начало "Белой гвардии". Понятно, что Булгаков не мог читать малоизвестное произведение Бирса. Значит, этот приём пришёл в их головы независимо, или был общий источник?

* * *

Более очевидный случай. Дэшил Хэммет, "Кровавая жатва":

"– Теперь разбежались, – сказал я. – И не думайте, будто в Отравилле существуют законы, кроме тех, что вы установите для себя сами.

Мики заявил, что я помер бы от удивления, если бы узнал, без скольких законов он может прожить" (пер. М. Сергеевой).

Братья Стругацкие, "Стажёры":

"– Это незаконно, Алексей, – негромко сказал Юрковский.

Быков вернулся к столу и сел.

– Если бы ты знал, Владимир, – сказал он, – без скольких законов я могу обойтись в пространстве".

В цитатнике Курильского не отражено. Меж тем, АН читал Хэммета в оригинале, но читал ли он его к моменту написания "Стажёров"? Или тоже независимый ход мысли?
Продолжая вчерашнее. Как автор выстраивает ряд из экзотических топонимов и этнонимов, хотя всё это находилось (тогда) в одной с ним стране. Зато стихи хорошие, но в избранное 2000 года тоже не вошли.

* * *

Калмычка ты, татарка ты, монголка!
О, как блестит твоя прямая челка!
Что может быть прекрасней и нелепей?
Горячая и красная, как степи.

Кого обманет легкая накидка,
И зонт, и туфли? Где твоя кибитка
Из войлока? Где кожаная куртка?
Башкирка ты, бурятка ты, удмуртка.

Красавица! Зимой какие вьюги
В Баймаке, Белебее, Бузулуке!
Красавица! Весной какие маки
В Сарапуле, Уфе, Стерлитамаке!

Ты пудришься? К лицу ли эта бледность?
Красавица! Далась тебе оседлость!
Где лошади? Мохнатая где шапка?
Зачем ты не гарцуешь, как прабабка?

(С. 48)

* * *

Никак не вспомнить было, где
Живет: в Вилюйске, Воркуте,
Чите, Ухте, Караганде,
Тобольске или Томске,
Не то в саманной Кзыл-орде,
Не то в туманной Кулунде,
Быть может, в Орске, в духоте,
А может быть, и в Омске.

Я все твержу: Балхаш, Баймак,
Барабинск, Бийск. А что? Да так!
Томлюсь, как будто жмет башмак.
Среди мордвы? Чувашей?
Илим, Ишим, Витим, Нарым,
Как будто я сквозь тьму и дым
В сплошном снегу иду за ним,
Ища конверт пропавший.

(С. 107)
Из книги: Кушнер А. Избранное. СПб., 1997. (У меня есть другое избранное, 2000 года, так там этих стихов уже нет, и справедливо, конечно).

* * *

Взамен любовной переписки,
Ее свободней и точней,
Слетают письма от друзей
С нагорных троп и топей низких,

Сырым пропахшие снежком,
Дорожной гарью и мешком,
Погодой зимней и ненастной.
И на конверте голубом
Чернеет штамп волнообразный.

Собой расталкивая мрак,
То из Тюмени, то с Алтая.
И ходит строчка стиховая
Меж нами, как масонский знак.

Родную душу узнаю,
На дальний оклик отвечаю,
Как будто на валу стою.
Соединить бы всю семью,
Да как собрать ее — не знаю.

(С. 154)

В ПОРТУ

В названьях судов, в перекличке загадочных мест —
Вся наша размашистость, вся непомерная ширь.
Как это похоже на географический съезд!
«Печора», «Сухона», «Колгуев», «Анадырь» и «Свирь».

Легко ли судить по «Вилюю» о том, что Вилюй
Собой представляет: труба, да корма, да канат!
Застылую тундру попробуй во тьме нарисуй,
Слепые снега, что за кругом Полярным лежат.

Быть может, в Тюмени «Тюмень» никогда не была,
Но с мостиком белым и рубкой на низкой корме
Она от Печоры до Тикси раз десять прошла
В[о]след ледоколу в густой ледяной бахроме.

Так тихо сползать в непробудную стужу и сон,
Так страшно срываться в мороз ледовитый и мрак,—
И жарко пылать, и таранить ледовый заслон,
И к музыке льнуть, и стоять, навалясь на рычаг.

(С. 275)


Ещё перевод: Энн София Стивенс, «Малеска – индейская жена белого охотника» (читать, качать).

* * *

«Десятицентовый роман» (Dime Novel) – особое явление в американской массовой литературе второй половины XIX века. Эти дешёвые книжки в мягких обложках содержали увлекательные истории о реальных и вымышленных героях Дикого Запада, изобретателях, сыщиках и обыкновенных школьниках. Их читали и подростки, и солдаты на фронтах гражданской войны, и пожилые домохозяйки, а трудились для них тысячи авторов, ныне, в основном, забытых, а часто безымянных. Но автор первого «десятицентового романа» известен, и это была женщина.



Энн София Уинтерботем Стивенс (1810 или 1813 – 1886) – дочь владельца фабрики по производству шерсти и жена печатника – писала стихи, очерки, рассказы, романы с продолжениями, пособия по рукоделию, издавала и редактировала журналы. Современники признавали её «самым популярным из женских авторов» [Peterson, p. 235] и «одним из самых успешных журнальных писателей наших дней» [Hale, p. 797]. «Её недостатки принадлежат высокому таланту, если не гению», – писал не кто иной, как Эдгар Аллан По [Poe].

Но её амбиции не ограничивались литературой. Во время путешествия по Европе она встречалась с римским папой, турецким султаном, членами семьи Романовых [Stern, p. 41]. Один её родственник был сторонником авантюриста Уильяма Уокера, который пытался захватить власть в Никарагуа. Стивенс узнала от родственника о вторжении и тут же сообщила об этом президенту Бьюкенену, своему близкому другу [Ibid., p. 42]. Когда Виктор Гюго возмутился казнью аболициониста Джона Брауна, Стивенс ответила статьёй, в которой назвала казнь «неизбежной необходимостью» [Ibid., p. 49]. Незадолго до Гражданской войны Стивенс случайно узнала о заговоре южан с целью похитить или убить Линкольна. Она побывала в Белом доме, встретилась с секретарём президента, но к ней не отнеслись всерьёз. По словам секретаря, Линкольн, узнав о предупреждении, «спокойно ухмыльнулся» [Ibid., p. 49].

Стивенс умерла во время выхода своего 23-томного собрания сочинений, но лишь немногие её сочинения избежали забвения. Филолог Паола Джемм делит их на индейские и городские [Gemme, p. 53]:

«Её городские романы (novels) осуждают социальное неравенство и рекомендуют филантропические решения, которые, тем не менее, сохраняют социальную иерархию. Её индейские романы (romances) отражают расовые теории, которые оправдывают захват индейских территорий белыми колонистами. В то же время её сюжеты неизменно сосредотачиваются на сильных женских персонажах».

В романе «Мери Дервент: повесть о Вайомингской долине 1778 года» (1838)» главная героиня, белая женщина, благодаря своей решительности становится «королевой» индейского племени. Сюжет о белой предводительнице индейцев так привлекал Стивенс, что позднее она написала ещё три романа на эту тему [Ibid., p. 52].

Однако самый известный роман Стивенс «Малеска – индейская жена белого охотника» рассказывает о совсем другом типе женщины. У романа долгая история, которая растянулась на двадцать пять лет.

Первым вариантом был рассказ «Жокейская Кепка» (это название горы в штате Мэн), опубликованный в 1836 году в журнале «Портленд мэгэзин» (подробнее о рассказе: [From the Periodical Archives]). В основе лежало реальное историческое событие, произошедшее в 1725 году и известное как битва Лавуэлла. Тогда отряд колонистов попал в индейскую засаду, устроенную вождём Паугусом, и был полностью истреблён. О битве тут же сложили героическую балладу, а затем о ней писали Лонгфелло и Готорн. В рассказе Стивенс охотник Чёрч участвует в битве, убивает Паугуса и погибает. Трагичность ситуации в том, что Чёрч женат на Малеске – дочери Паугуса. Малеска остаётся одна с сыном.

Рассказ в переработанном виде стал первой главой романа «Малеска – индейская жена белого охотника», который впервые появился в популярном женском журнале «Ледис компаньон» в 1839 году в виде сериала в трёх частях. К тому времени Стивенс переехала из Портленда (Мэн) в Нью-Йорк. Место действия она перенесла в колонию Нью-Йорк, когда эта территория – бывшая Новая Голландия – уже перешла к англичанам, но голландские названия сохранялись. Эта местность знакома русскому читателю по хрестоматийному рассказу Вашингтона Ирвинга «Рип Ван Винкль», и начало романа отсылает к началу рассказа Ирвинга:

«Всякий, кому приходилось подниматься вверх по Гудзону, помнит, конечно, Каатскильские горы» («Рип Ван Винкль», пер. А. Бобовича);

«Путешественник, который, направляясь вверх по Гудзону, останавливался в Катскилле, вспомнит, что…» и т. д. («Малеска»).

В 1860 году братья-издатели Ирвин и Эрастус Бидл решили подзаработать на любви читателя к приключениям. Массовая литература в США уже процветала – альманахи, литературные газеты, наполненные романами Сильвестра Кобба-младшего, Неда Бантлайна и других, дешёвые книжки в мягких обложках выходили и раньше. Но новация братьев Бидл заключалась в том, что они начали издание постоянной серии и продавали книжки по твёрдой цене – десять центов.

Для первого выпуска им нужно было известное имя, и они заплатили Стивенс 250 долларов за разрешение переиздать роман [Stern, p. 45]. (Для сравнения: обычный гонорар «десятицентового» автора составлял 75-150 долларов, а, например, Майн Рид получал не менее 600 долларов [Johannsen. Chapter II].) Как утверждали издатели в предисловии, «Малеска» была выбрана за превосходные картины пограничной жизни и индейских приключений [Stern, p. 45]. Книжная версия отличалась от журнальной: Стивенс расширила сюжет, упростила пунктуацию, разделила роман на главы и добавила к ним стихотворные эпиграфы. При переработке не обошлось без ошибок, и кое-где два варианта противоречат друг другу.

«Книга для миллионов», «Лучшая история эпохи от звезды американских авторов» – так братья Бидл рекламировали свою новинку [Johannsen. Chapter VI]. Первый тираж составил 10 000 экземпляров, затем ещё 20 000, а совокупный тираж всех переизданий составил около 300 000 (или даже полмиллиона) экземпляров [Stern, p. 45]. Так родилась серия «Десятицентовый роман», которая сразу же стала предметом подражания для других издателей, и так родился феномен «десятицентового романа».


Обложки первых изданий: самое первое издание, без иллюстрации; раннее переиздание, с иллюстрацией; лондонское издание.

«Малеска» – типичный [Stern, p. 47] и не типичный [Salzman, p. 552, 554] «десятицентовый роман». С одной стороны, жизнь на фронтире, индейцы, бешеные страсти. С другой стороны, попытки психологизма, более строгая композиция, мрачная атмосфера, нравственные метания и отсутствие хеппи-энда. Это роман не приключений, а, скорее, злоключений. Уже под номером восемь в указанной серии вышел роман Эдварда Эллиса «Сет Джонс, или Пленники фронтира», который и стал чистым образчиком «дайм-новел» [Ibid., p. 554]. В центре его находится белый мужчина, настоящий непобедимый герой.

После долгого перерыва роман был переиздан в 1929 году. Рецензенты разливались в похвалах: «веха на дороге американской литературы» [Keller, p. 24]; «небольшая книга в оранжевой обложке, которой суждено было оказать самое важное влияние на читательские привычки своего поколения» [This Dime Novel Set Fashion…, p. 15]. Это была не просто ностальгия по старому доброму времени. Примерно тогда же произошёл пересмотр отношения к «дайм-новел» вообще, и теперь в нём увидели не просто чтиво для «быдла», а важное социальное явление.

«Малеска» стала американским документом», – утверждает историк Маделейн Стерн, автор книги «Мы, женщины» (1963) [Stern, p. 53]. Для современных исследователей этот документ служит поводом для рассуждений на расовые, гендерные, классовые, религиозные и прочие темы, столь волнующие американское общество [Cho; Frey; Gemme; Stern].

–––

Список литературы

Cho Yu-Fang. A Romance of (Miscege)Nations: Ann Sophia Stephens' Malaeska: The Indian Wife of the White Hunter (1839, 1860) // Arizona Quarterly. 2007. Vol. 63. P. 1-25.
Frey Charles H. For(e)knowledge of Youth: Malaeska: The Indian Wife of the White Hunter // The ALAN Review. Vol. 28. P. 19-24.
From the Periodical Archives: Ann S. Stephens's "The Jockey Cap" – The First Version of "Malaeska" // American Periodicals. 2008. Vol. 18. P. 101-128.
Gemme Paola. Ann Sophia Winterbotham Stephens (1810-1886) // Legacy. 1995. Vol. 12. P. 47-55.
Hale Sara Josepha. Woman's Record, or Sketches of All Distinquished Women from the Creation to A. D. 1854. New York: Harper, 1855.
Johannsen Albert. Chapter II. Authors, Artists, and Readers // Johannsen Albert. The House of Beadle and Adams and its Dime and Nickel Novels. http://www.ulib.niu.edu/badndp/chap2.html
Johannsen Albert. Chapter VI. The Year 1860 // Johannsen Albert. The House of Beadle and Adams and its Dime and Nickel Novels. http://www.ulib.niu.edu/badndp/chap6.html
Johannsen Albert. Stephens, Ann S. // Johannsen Albert. The House of Beadle and Adams and its Dime and Nickel Novels. http://www.ulib.niu.edu/badndp/stephens_ann.html
Keller Allan H. An Echo from a Giddy Past // The Brooklyn Daily Eagle. 18 Dec. 1929. P. 24.
Peterson Charles J. Mrs. Ann S. Stephens // Graham's Magazine. 1844. Vol. 25. P. 234-236.
Poe Edgar Allan. The Literati of New York City – No. III. http://www.eapoe.org/works/misc/litratb3.htm
Salzman Jack. Literature for the Populace // The Columbia Literary History of the United States. New York: Columbia University Press. 2013. P. 549-567.
Stern Madeleine. We the Women: Career Firsts of Nineteenth-Century America. Lincoln: University of Nebraska Press, 1994.
This Dime Novel Set Fashion, and It's Being Reprinted // Chicago Tribune. 23 Nov. 1929. P. 15.
Юбилей смерти-исчезновения Бирса привёл к появлению некоторых статей о нём. 17 октября в журнале "Пэрис ревью" вышла статья американского писателя Форреста Гандера "Самые надёжные свидетели" о разных вариантах смерти Бирса. Убит, сражаясь за революционера Панчо Вилью, в битве при Охинаге, тело похоронено с сотнями других тел. Раненный, подобран после битвы мексиканским солдатом, пытавшимся сбежать в США, умер в Марфе. Расстрелян у деревни Икамоле по приказу революционного генерала Томаса Урбины. Расстрелян в Сьерра-Мохаде правительственными солдатами по подозрению в шпионаже (американский священник даже установил в Сьерра-Мохаде памятный знак "Самые надёжные свидетели утверждают, что здесь лежит" и т. д.). Завершается статья пассажем а-ля Борхес:

"Как многочисленные стволы секвойи могут прорезаться из одного пня, с одним человеком может случиться много смертей. Кто-то говорит, что Амброз Бирс не умер в Мексике, что он поехал на юг, в Латинскую Америку, как он хотел. Другие упоминали, что красавец Бирс в зрелые годы выглядит подозрительно похожим на мексикано-американского писателя и журналиста Франсиско Голдмана, вероятно, намекая на то, что Бирс нашёл сокровенное средство омоложения и со временем изменил свой литературный стиль. Прошлое разветвляется на бесконечное множество потоков".

Один из комментов: "I AM Ambrose Bierce!"
Продолжаю перечитывать off-line-интервью Бориса Стругацкого.

Март 2001:

«Что такое «киберпанк», мне не сумел объяснить даже сам Брюс Стерлинг».

Июль 2001:

«У Джекобса в его смешном морском рассказе «Черный кот» есть такой забавный эпизод. Ночью, в рулевой рубке, капитан вдруг в полном ужасе истерически вопит, что призрак кота (который утоплен был давеча по капитанову приказу) только что подошел к нему и потерся о его ногу. «О какую ногу?» – спрашивает флегматично рулевой.

Такого же рода вопросы (я бы назвал их «бессмысленными») очень характерны, надо сказать, для нашего с вами интервью. «Что за «рябь» загубила население Города Статуй?». «Какую пенсию получал господин Аполлон?». «Из-за чего поссорились Агасфер Лукич и Демиург Иосифович?». Все вопросы такого рода объединяет одно общее свойство: ответы на них ни имеют никакого значения ни для сюжета соответствующего произведения, ни для фабулы его, ни даже для развития характеров действующих лиц. Авторы не считали нужным делать соответствующие разъяснения именно потому, что все это никакого отношения «к делу» не имеет. Авторам не интересно и не нужно было в эти нюансы углубляться, а Читатель зато волен теперь озадачить собственную фантазию и запустить воображение свое на полные обороты».

Март 2002:

«Я же человек, а значит, ничто животное мне не чуждо».

Июнь 2002:

«Что движет сейчас человечеством, я не знаю. Полагаю, что то же, что и раньше. И уж конечно, не наука. Наука сама есть результат движения, а вовсе не только лишь локомотив его».

«…у АБС вообще главная тема – поиск правильного выбора в критической ситуации».

Октябрь 2002:

«И почему Вы, собственно, решили, что человечество так уж безнадежно? Худо-бедно сорок тысяч лет просуществовало, достигло воистину непостижимых успехов и явно намерено продолжать в том же духе и дальше. Что ж тут «безнадежного»?»

«Что мы знаем о Выбегаллах? Кровавый палач Пол Пот, например, был интеллигентным высокообразованным человеком, нежным и любящим отцом. О чем он думал перед смертью? О внуках, скорее всего, вряд ли – о трупах».

Апрель 2003:

«Я уже вышел из того возраста, когда хочется бежать в Неведомое, чтобы слушать голоса Непознанного, задыхаясь Неизъяснимым».

Сентябрь 2003:

«Откровенно говоря, я плохо представляю себе ПРАВИЛЬНО ВОСПИТАННЫХ ЛЮДЕЙ, среди которых нет «недовольных, диссидентов, несчастливых». Правильное воспитание ПОДРАЗУМЕВАЕТ постоянную неудовлетворенность человека, стремление задавать себе и другим неудобные вопросы, потребность в переменах, нежелание покоя. Важно то, что все эти неудовлетворенности лежат не в области бытовых и материальных проблем, а в сфере духа: познание мира, неутолимая жажда понимания непонятого, – пресловутое «желание странного». Правильно воспитанный человек – обязательно творец нового, а следовательно, обязательно диссидент и человек систематически недовольный собой и вообще положением дел – за исключением тех немногих и кратких периодов, когда очередной шаг сделан и он ощущает Счастье. Так, примерно, я себе это представляю, и неслучайно поэтому Мир Полудня кажется мне таким далеким и практически недостижимым».

Октябрь 2003:

«В нашей с Вами стране, где треть людей сидела, треть их охраняла, а треть ждала своей очереди, – много ли Вы слышали историй об отечественных графах Монте-Кристо, посвятивших себя мести тем подонкам, палачам и подлецам, что исковеркали им жизнь? Я не слышал НИ ОДНОЙ такой истории! Хотя застал Время Великого Возвращения Зэков к пенатам, где их (с ужасом) ждали упомянутые подонки, палачи и подлецы».

Сентябрь 2004:

«Я ЗНАЮ, как Время сокрушает идолов (где непревзойденные в начале века – того века! – Луи Жаколио, Жюль Верн, Луи Буссенар, Уэллс, Конан-Дойл, Кэрвуд, Джек Лондон? Кто их читает? Кто их ПОМНИТ сейчас?!). А Вам все кажется, что есть идолы, времени неподвластные. (Стоят же пирамиды?) Нет таких идолов. Есть памятники (Шекспир, Пушкин, Толстой...). Но они так редки! Да и они стоят лишь постольку, поскольку их «проходят» в школе. Перестаньте «проходить» – и через два поколения – рушится памятник. Кто сейчас в России читает Гомера? Данте? Платона? Платонова – и того практически забыли».

Октябрь 2004:

[Вопрос о первом спутнике.] «Насколько я помню, это был сплошной телячий восторг – песни, пляски, карнавалы и сатурналии. Наша компания в Пулкове сочинила целый фильм о спутнике – рисованный, с музыкой и стихами, записанными на лабораторный магнитофон МАГ-8 (кажется). Ночами работали, сгорая в пламени энтузиазма. Это было – счастье и ощущение прорыва в будущее».

Август 2005:

«Не надо идеализировать интелей – в стране уродов и интели уроды».

Сентябрь 2005:

«Один юноша спросил: «Раз вам было так трудно печататься при соввласти, почему вы просто не организовали собственное издательство?»

Сентябрь 2006:

«Человечество меняется не книгами, а реформами и пулеметами. Такова наша жестокая се ля ви».
Перси Фосетт (1867-1925?), «Неоконченное путешествие» (опубл. 1953):

«В Санта-Крусе, маленькой деревушке, расположенной всего лишь в десяти милях от Риберальты, люди стали умирать от своеобразной лихорадки, неизвестной науке. Верный духу местного предпринимательства, деревенский кюре использовал эпидемию для того, чтобы сколотить себе состояние. Он разделил кладбище на три участка – Небо, Чистилище и Ад и соответственным образом брал за похороны!»

«Часы в Риберальте были редкостью, и никто не имел ни малейшего представления о времени, если только не находился в одном из малочисленных официальных учреждений. Делегация местных жителей обратилась ко мне с просьбой соорудить общественные солнечные часы, и я, отчасти ради развлечения, отчасти из желания отплатить за гостеприимство, согласился на это при условии, что меня снабдят необходимыми материалами. Когда часы были поставлены посреди площади и с них торжественно сняли покрывало, это событие послужило чудесным предлогом для упражнений в ораторском искусстве и необузданного пьянства. Делались даже предложения о сооружении над ними навеса, чтобы защитить от непогоды!

В ту же ночь я увидел, что вокруг часов собралась толпа, и подошел посмотреть, что там делается.

– Это жульничество! – произнес голос. Затем чиркнула спичка. – Поглядите, они совсем не показывают время. Дайте ка мне еще спичку, попробуем снова. А еще лучше – принесите свечку.

– Иностранная эксплуатация! – проворчал другой. – Это все британский империализм!

– Нет, – сказал третий, – часы в порядке, я сам сегодня смотрел по ним время.

Мнения разделились за и против, разгорелся спор. Шум поднялся такой, что появился полицейский – узнать, что происходит.

– Дураки! – выпалил он, когда ему сказали, в чем дело. – Неужели вы не знаете, что надо дождаться луны, чтобы можно было узнать время?»

«Выйдя на берег, мы разгрузились и, чтобы наше суденышко не привлекло внимания индейцев, утопили его в озерке. Все излишки припасов и инструменты, которые можно было оставить, мы сложили в два металлических ящика и закопали их на берегу выше отметки самого высокого стояния воды. Наши деньги, 60 фунтов золотом, мы оставили в одном из ящиков. Вероятно, таким образом и рождаются легенды о спрятанных сокровищах. Во всяком случае слух о моем закопанном богатстве распространился по Гуапоре, причем с каждым новым пересказом сумма увеличивалась.

Эта легенда преследовала меня много лет. Когда я в последний раз слышал о «сокровище Верди», оно составляло уже 60 000 фунтов. Если оно будет возрастать такими же темпами, может прийти время, когда оно привлечет авантюристов кладоискателей из других стран, даже из Соединенных Штатов или Англии, и бесплодные поиски моих шестидесяти золотых соверенов истощат ресурсы целой акционерной компании. Ведь в этих упоенных рассказах не упоминается о том, что позже мы вырыли и забрали все захороненное снаряжение и деньги. Тут есть над чем поразмыслить будущим охотникам за сокровищами!»

«У Тодда пропал носок, и он обнаружил, что его украл повар, чтобы варить в нем кофе! Я не шучу – носок был использован именно для этого. Варка кофе в Южной Америке производится следующим образом – кофе высыпают в мешочек и пропускают через него горячую воду. Носок Тодда, вероятно, отлично подходил для этой цели, зато нам пришлось отказаться от кофе на все время пребывания здесь».

«…мы… возвратились к Рурренабаке. Ничего нового после нашего ухода там не произошло, за исключением того, что убили анаконду тридцати футов длиной, захваченную в тот момент, когда она заглатывала супоросую свинью. Свинья, конечно, была мертвой, но ее помет – еще нерожденные поросята – были спасены. Их кормила грудью одна индейская женщина. В Рурренабаке свиньи ценились дороже, чем люди!»
Перечитываю off-line-интервью с Борисом Стругацким с самого начала, с июня 1998 года (странно, что наследнички не удалили его с сайта; тоже ведь потерянная выгода).

Июнь 1998:

«…не бывает миров, где ВСЕ были бы несчастны; в каждом мире можно приспособиться и жить счастливо, и даже не догадываться, что ты несчастен. И каждый раз, когда ты принимаешь решение «прекратить» какой-то мир, ты обязательно лишаешь миллионы людей их маленького, странного, но — для них-то несомненного — счастья».

«Я пришел оттуда же, откуда и Вы, и иду туда же. Из небытия в небытие. Как это ни прискорбно».

Сентябрь 1998:

«Без ложной скромности считаю, что АБС внесли значительный вклад в развитие отечественной фантастики. Более того, думаю, что они попадают в первую двадцатку мировой фантастики ХХ века, а если брать мнение только квалифицированных читателей, то и в первую десятку».

[Вопрос о прогнозах.] «Боюсь, ничего хорошего. Инфляция, процентов 40-50 в месяц, мучительная с ней борьба — словом, повторение сценария 92-95 гг. При этом нельзя исключать «красного реванша» — тогда чисто экономические трудности осложнятся вдобавок еще и политическими: охота на ведьм, возвращение цензуры и прочие прелести тоталитаризма, ныне уже основательно подзабытые. Через 10-15 лет все выравняется, мы вернемся на торную дорогу цивилизации, но эти годы ведь еще надо прожить!»

Февраль 1999:

«Для нас всегда коммунизм был общественным устройством, обеспечивающим каждому гражданину возможность свободно заниматься любимым трудом. Никакого другого смысла мы в это понятие не вкладывали. В отличие от идеологов КПСС, для которых коммунизм был таким обществом, где весь народ с радостью и удовольствием исполняет предначертания партии и правительства».

Март 1999:

«Не надо преуменьшать числа родителей, которым дети их – до фени и до лампочки. Не надо также преуменьшать числа родителей, которые и рады бы воспитать из детей своих ангелов, но реально способны воспитать одних лишь мелких бесов. Безусловно нельзя не пожалеть ту мать, которая не умеет быть счастлива в отдалении от своих детей, но не стоит ли одновременно пожалеть и тех детей, которые вырастают изуродованными?»

Май 2000:

«Я варюсь в литературном котле вот уже 45 лет, и что-то не припомню ни одного случая, чтобы действительно талантливый человек не пробился бы в печать. НИ ОДНОГО. Даже в страшненькие 70-е, когда шансы бездарного конъюнктурщика были в 10-20 раз выше, чем шансы человека со вкусом и талантом. Талантливому было невероятно трудно, он мучался, проклинал судьбу, проклинал чиновников от литературы (как сейчас проклинают толстосумов-коммерсантов), но продолжал писать и – рано или поздно – выбивался «в люди». Просто кроме таланта, писатель должан обладать еще и нечеловеческим упорством и терпением, а если этими качествами он не обладает, то не писатель он, а слабак, и нечего ему было браться за перо».

Июль 2000:

«И не пытайтесь поделить мир (и в частности общество, описанное в ХВВ) на быдло и на тех, что «с идеями». Не получится. В каком-то смысле все с идеями. И в каком-то смысле – все быдло».

[Вопрос об ответственности за читателей.] «…проблема «ответственности» отпала как-то сама собой после того, как я однажды, лет 7-8 назад, прочитал в какой-то газете интервью с профессиональным наемником, – ультрапатриотом, успевшим в свои молодые годы повоевать и в Югославии, и в Приднестровье, и в Абхазии. Любимые книги у него были: «Трудно быть богом» и «Обитаемый остров». Тут я и понял окончательно то, о чем подозревал, конечно, и раньше: нет у писателя никакой возможности контролировать воздействие того, что выходит у него из-под пера, на читательские массы. Книга, как ребенок: рождается, вырастает и – уходит в жизнь, никак не подчиняясь более ни желаниям, ни намерениям, ни надеждам своего родителя. Какая уж тут ответственность!»

Декабрь 2000:

[Вопрос об учителях.] «Назвать конкретных учителей я бы не решился. В литературе – да. Уэллс, А.Толстой, Тынянов... Можно назвать еще, наверное, десяток фамилий. Но в философии... Но в создании основ мировоззрения... Не знаю. Маркс, наверное, с Энгельсом».
"...выяснилось, что к сегодняшнему дню так и не опубликована по-русски ответная речь Корнея Чуковского при получении им в Оксфорде ученой степени «honoris causa», а та, которая давно публикуется и которая вошла в его 15-томное собрание сочинений под названием «Русскими глазами. Оксфордская речь», — вовсе не речь, но искусное большое эссе, законченное явно после возвращения из Оксфорда, на что указывают временные обращения в статье, сопоставляемые с дневниковыми записями.

(...)

Сегодня, тщательно сопоставив русские машинописные черновики ответного слова и публикацию его в «The Oxford Magazine», мы рады возможности впервые представить это выступление отечественному читателю практически в том виде, в каком его произнес Корней Чуковский...".
"Занятия в школе должны начинаться позже, подросткам надо давать больше спать. На этом настаивает группа английских и американских ученых, опубликовавших обзорную статью в журнале Learning, Media and Technology" (ссылка).
Наталья Петровна Матвеева нашла место боя у Карачина улуса между Ермаком и воинами Кучума. Что пишет Есиповская летопись:

"Доидоша же казацы до Карачина улуса. Сей же Карача думной бе царя Кучюма. Состави же брань с Карачею и улус его взяша, и множество богат[ст]ва приобретоша и царева меду в струги своя снесоша". (Полное собрание русских летописей. Т. 36. Сибирские летописи. Ч. 1. Группа Есиповской летописи. - М., 1987. - С. 52.)

Медку поели, а почему бой главный? Главный был на Чувашевом мысу, когда Ермак захватил Кашлык. Или последний, на Вагае. Я-то поначалу обрадовался, что нашли место гибели Ермака.
Vladimir_Odoevsky_by_A._Pokrovsky.jpg

210 лет назад родился Владимир Фёдорович Одоевский (1804-1869) – писатель, критик, философ, мистик, музыковед, государственный и общественный деятель, меценат, член многих учёных обществ (музыкального, географического, археологического), прозванный «русским Фаустом»; автор светских повестей, фантастических новелл, сказок для взрослых и детей, философского романа «Русские ночи».

«…Ростислав невольно поблагодарил в глубине души того умного человека, который выдумал строить дома, вставлять рамы и топить печи. «Что было бы с нами, – рассуждал он, – если бы не случилось на свете этого умного человека? Каких усилий стоило человечеству достигнуть весьма простой вещи, на которую обыкновенно никто не обращает внимания, то есть жить в доме с рамами и печами?» […] Какие успехи должны были сделать физика, химия, механика и проч., чтоб обратить произведение пчелы в свечку, склеить этот стол, обтянуть эти стены штофом, расписать потолок, зажечь масло в лампах? Ум теряется в бесконечно многочисленных, разнообразных открытиях, без которых не было бы светлого дома с рамами и печами. – «Что ни говори, – подумал Ростислав, – а просвещение доброе дело!»

«Просвещение»… на этом слове он невольно остановился. Мысли его более и более распространялись, более и более становились важнее… «Просвещение! Наш XIX век называют просвещенным; но в самом ли деле мы счастливее того рыбака, который некогда, может быть, на этом самом месте, где теперь пестреет газовая толпа, расстилал свои сети? Что вокруг нас?

Зачем мятутся народы? Зачем, как снежную пыль, разносит их вихорь? Зачем плачет младенец, терзается юноша, унывает старец? Зачем общество враждует с обществом и, еще более, с каждым из своих собственных членов? Зачем железо рассекает связи любви и дружбы? Зачем преступление и несчастие считается необходимою буквою в математической формуле общества?»

В. Одоевский, «Русские ночи» (1844) [Одоевский, 1975, с. 9-10]. Read more... )
Рецензия в НЛО на книгу американского слависта Бориса Дралюка о русской пинкертоновщине (надеюсь, НЛО догадается перевести):

"...Дралюк использует историю «пинкертоновщины» как повод, дающий возможность воссоздать целостную картину изучаемой эпохи. Показательный пример — вопрос об авторстве. Отталкиваясь от неподтвержденных мемуарных свидетельств о предполагаемых авторах пинкертоновских романов, Борис Дралюк развертывает перед нами широкий ряд явлений городской повседневности начала XX в., в контексте которых функционировал этот жанр: французская борьба, цирк, авиация, кино. При этом не столь важно, «грешили» ли пинкертоновщиной признанные литераторы Куприн, Брешко-Брешковский и Михаил Кузмин, или это было прерогативой голодных студентов. Гораздо важнее сам факт увлеченности интеллектуалов вроде Куприна, Катаева и Блока западной популярной культурой, массовыми зрелищами силы, ловкости и отваги (полет авиатора, поединок борцов, цирк), темной жизнью городских трущоб и бульварным детективом, который органично встраивается в этот ряд".
Из книги "Гробианус" (1551), перевод Ирины Грицковой

О том, как просыпаться утром

Зачем вставать в глухую рань?
Ты лучше попозднее встань.
Со сна забудь надеть камзол
И нагишом садись за стол.
К чему приветствовать родню?
Еще успеется на дню.
Коль за столом случится гость,
Ему в тарелку выплюнь кость.
И посмотри на всех сердито
Для поддержанья аппетита.
Не говори слуге: «Спасибо!»
Сиди и лопай, нем как рыба.
Какой в словах излишних толк,
Когда ты голоден как волк?
Наешься лучше до отвала,
Чтоб за ушами затрещало.
Набей себе плотнее брюхо
Для бодрости и силы духа!
Хороший тон и поведенье
Испортят враз пищеваренье.
К чему манеры, тонкий вкус?
Живи себе не дуя в ус!

О том, как надо гулять

Когда к семи начнет смеркаться,
Выходят люди прогуляться.
Кто в одиночку, кто с дружком
Идут по улицам пешком.
И если ты гуляешь тоже,
Будь побойчее и построже.
Тебе смущаться не пристало,
Чтоб грязь к ботинкам не пристала,
Ты лужи обходи вокруг –
Пусть в них купается твой друг!
Поуже выбирай дорожки.
Всем встречным подставляй подножки.
И шутки ради, для забавы
Прохожих сталкивай в канавы!
И, совершив сей променад,
Наверняка ты будешь рад.

О длинных волосах

Прими совет мой – будешь рад.
Расти же волосы до пят!
Они согреют без труда
Тебя в любые холода.
В те золотые времена,
Когда земля была юна,
Все были голы, босы,
К тому ж длинноволосы.
И в том давно уверен я,
Что все ученые мужья
Вкушают уваженье
За париков ношенье.
Расти же волосы до пят –
И будешь всем милей в сто крат!
"Если наш вид собирается выжить в следующие сто или тысячу лет, то мы обязательно должны отправиться во тьму вселенной, чтобы колонизировать новые миры в космосе.

Если мы последуем по этому пути, я не сомневаюсь, что этот век станет подлинной Космической эрой в истории человечества".

Стивен Хокинг.
Посидипп (III в. до н. э.), перевод Леонида Блюменау:

В жизни какую избрать нам дорогу? В общественном месте —
Тяжбы да спор о делах, дома — своя суета;
Сельская жизнь многотрудна; тревоги полно мореходство;
Страшно в чужих нам краях, если имеем мы что,
Если же нет ничего — много горя; женатым заботы
Не миновать, холостым — дни одиноко влачить;
Дети — обуза, бездетная жизнь неполна; в молодёжи
Благоразумия нет, старость седая слаба.
Право, одно лишь из двух остаётся нам, смертным, на выбор:
Иль не родиться совсем, или скорей умереть.

Метродор (IV в. н. э.), перевод Леонида Блюменау:

В жизни любая годится дорога. В общественном месте —
Слава и мудрость в делах, дома — покой от трудов;
В сёлах — природы благие дары, в мореплаванье — прибыль,
В крае чужом нам почёт, если имеем мы что,
Если же нет ничего, мы одни это знаем; женитьба
Красит очаг, холостым — более лёгкая жизнь.
Дети — отрада, бездетная жизнь без забот. Молодёжи
Сила дана, старики благочестивы душой.
Вовсе не нужно одно нам из двух выбирать — не родиться
Или скорей умереть; всякая доля блага.
В. Клюева, "Непарадные воспоминания о Тюменском Севере: географы и геологи – выпускники МГУ о романтике и полевых буднях…". Заключение:

"Когда проект только начинался, рабочей гипотезой было предположение, что выпускники МГУ выбирали Тюменскую область, при прочих равных условиях, из-за романтических устремлений, связанных с желанием участвовать в освоении Тюменского Севера. А в результате выяснилось, что романтика, проявлялась в выборе профессии, позволяющей ездить в экспедиции. На выбор места работы оказали влияние профессиональные устремления и грамотная политика развития тюменских НИИ, приглашавших молодых специалистов на работу в Тюмень и предлагавшим им выгодные условия".
Д. Ливингстон, «Путешествия и исследования в Южной Африке с 1840 по 1855 г.»:

«В отношении оспы туземцы в некоторых местах применяли прививку из вакцины, смешанной со скотским навозом, делая эту прививку на лбу. Чтобы добыть материал для прививки, они в одной деревне использовали больного с необычайно бурно протекавшей инфекцией, когда почти вся деревня была опустошена злокачественной сливной формой этой болезни. Я не могу понять, как им пришла в голову сама мысль о прививке; такая прививка практиковалась баквейнами еще в то время, когда они не имели ни прямого, ни косвенного общения с южными миссионерами».

«Когда человек ходит по улицам Лондона, то он скорее может быть раздавлен колесами экипажей, чем, находясь в Африке, будет съеден львами».

«Первое, о чем туземец осведомляется у своих соотечественников, это – есть ли где дождь? И хотя туземцы отнюдь не лживый народ, они всегда отвечают на это следующее: «Не знаю, нет дождя, мы убиты солнцем и голодом». Если у них спрашивают о новостях, они всегда начинают так: «Новостей нет, я слышал только одну ложь», и затем уже рассказывают все, что они знают».

«…Секелету дал мне еще людей и среди них своего герольда, для того чтобы я мог входить в деревни с подобающим мне, по их понятиям, почетом. При входе в каждую деревню герольд провозглашал во весь свой голос: «Вот идет господин! Великий лев!» Последние слова на их языке, «тау е тона», герольд выговаривал не особенно ясно, как «сау е тона» и это было так похоже на «Великая свинья», что я не мог принимать такую почесть с деланной важностью, как требовал обычай, и был вынужден умолять его замолкнуть, к великому неудовольствию своей свиты».

«Вновь и вновь объяснял я им, что выражение «мы приехали из-за моря» вовсе не означает, будто бы мы появились из-под воды, но, несмотря на это, во Внутренней Африке укоренилось и широко распространилось мнение, будто настоящие белые люди живут в море, и этот миф был слишком хорош, чтобы мои спутники не воспользовались им в своих целях. Я имею основание думать, что, когда я не мог их слышать, то они, невзирая на мои приказы, всегда хвастливо заявляли, будто бы их ведет настоящий обитатель морских глубин. «Вы посмотрите только на его волосы!»



«Здешние женщины имеют обыкновение прокалывать верхнюю губу и постепенно расширяют отверстие до тех пор, пока в него войдет раковина. Губа выдается тогда под острым углом к носу и придает их лицу самый непривлекательный вид. Секвебу заметил: «Эти женщины хотят, чтобы их рот был похож на клюв утки». Такой обычай господствует среди женщин племени марави. Всякий, кто их видел, говорил, что мода никогда не доходила у женщин до более безумного каприза».

Д. Ливингстон, Ч. Ливингстон, «Путешествие по Замбези с 1858 по 1864 г.»:

«Работа гадальщиков носит отчасти характер детективный, так как их обязанность – разыскивать воров. Когда происходит кража, гадальщик идет туда, где находилось украденное, осматривает это место, кидает свои гадальные кости и ждет несколько дней; затем называет вора. Обычно он не ошибается, так как полагается не на одни только свои кости: у него имеются тайные агенты в деревне, благодаря расследованию которыми дела и сообщаемым ими данным он может найти виновного».

«В конце концов экспедиция стала продвигаться вперед без проводников или с сумасшедшими проводниками. Как это ни странно, мы оказывались часто очень обязанными сумасшедшим из разных деревень: один из них почтил нас, когда мы спали под открытым небом, тем, что плясал и пел у наших ног всю ночь. Эти несчастные люди симпатизировали исследователям, считая, вероятно, что они – их поля ягоды».

«После того как серьезное дело – приготовление пищи и еда – окончено, все садятся вокруг лагерных костров и начинают разговаривать или петь. (…) Неистощимой темой являются недостатки правительственной деятельности вождей. «Мы сами лучше бы собой управляли, – кричат они, – так на что же нам вообще вожди? Ведь они не работают. Вождь жиреет себе, у него много жен, а мы тяжело работаем, голодаем, имеем только по одной жене, а то и вовсе не имеем. Это плохо, несправедливо и неправильно». В ответ на это все громко кричат: «Эхэ!», что равносильно нашему «Слушайте, слушайте!». Затем начальник наших людей, Каньята, и Туба, известный своим громким голосом, начинают распространяться на эту тему: «Вождь – отец народа; разве может существовать народ без отца? Вождя создал бог. Кто говорит, что вождь не мудр? Он мудр; это его дети – дураки». Туба продолжает обычно до тех пор, пока не заставит замолчать своих оппонентов; если его доводы и не всегда основательны, зато голос у него самый громкий, и за ним наверняка останется последнее слово».

«Одни путешественники знают все, а тот, кто не знает Писания и сидит дома, похож по своим знаниям на ребенка».
«Вот я и убеждался, что продавать идею заговора можно так: не предлагать вообще ничего оригинального, а только и предельно то, что уже известно или могло бы быть известно из других источников. Все верят только тому, что уже знают. В этом и есть красота Универсальной Формы заговора».

«Единственный способ иметь сведения о диверсионной секте – это самому держать ее бразды. Ну или по меньшей мере держать на жалованье ее главарей. Ибо намерения врагов государства узнаются не по божию знамению. Принято говорить, конечно с натяжкой, что из десяти заговорщиков трое наши наседки… прошу прощения за жаргон! Другие шесть – просто чистосердечные идиоты. И только один по-настоящему опасен».

«Теперь я начинал понимать, что самый критичный момент в любом убийстве – уборка трупа. Потому священники и не советуют убивать. Кроме как в сражениях, когда устранением мертвецов занимаются стервятники».

«С распространением свободной печати и новых оповестительных способов, от телеграфа до радио, секретные сведения становятся все большею редкостью, и это вообще приводит к упадку профессии тайного агента. Так лучше никаких секретных сведений не знать, а только делать вид, будто знаешь. Это как житье на ренту или на доход от запатентованной идеи. Посиживаешь и в ус не дуешь, а все наперебой похваляются, что получили от тебя сногсшибательные разоблачения. Слава твоя прочнеет. Деньги сами собой подкатывают».

«Самоосознание строится на ненависти. Ненависти к тем, кто отличается. Ненависть необходимо культивировать. Это гражданская страсть. Враг – это друг всех народов. Нужно кого-то ненавидеть, чтобы оправдывать собственную мизерность. Ненависть – истинная природная страсть. Аномальна как раз любовь. За нее Христа и распяли. Христос выступал против человеческой природы. Никого не пролюбишь всю жизнь. Не пролюбишь: вот и измены, и матереубийства, и предательства друзей. А проненавидеть всю жизнь очень даже можно. Лишь бы предмет страсти не девался никуда и все торчал на одном месте, разжигая нашу ненависть. Ненависть греет душу».

Актуальная книга. А капитан Симонини живёт и по сей день. Теперь он ведёт популярный блог, даёт интервью СМИ, выступает на митингах (запутинских или антипутинских? И на тех, и на других!), считается влиятельным интеллектуалом, заходит на Флибусту и Википедию и пишет что-то вроде: "Почему вы считаете "Протоколы сионских мудрецов" подделкой? Ведь всё сбылось". Симонини бессмертен.
Мария Алёхина:

"Правозащитная деятельность - это та деятельность, которой и я намерена заняться. (...) Я не думаю, что это амнистия, это профанация, потому что по этой амнистии не освобождается и десяти процентов осужденных. Также эта амнистия не может быть применена к большинству матерей и беременных женщин, потому что эти женщины осуждены по тяжким и особо тяжким статьям. На них это не будет распространяться. А условия, в которых находятся матери, совершенно не способствуют исправлению, вообще имеют мало отношения к чем-то созидательному. Поэтому я не считаю это амнистией, гуманным актом, я считаю это пиар-ходом".

Надежда Толоконникова:

"Те меры, которые приняты сейчас, безусловно, недостаточны. Это смешно, нужно освобождать людей в гораздо большем масштабе. В любом случае европейские страны могут пересмотреть свое мнение насчет Олимпиады, а так я призываю. Я призываю к бойкоту, я призываю к честности, я призываю не покупаться на нефть и газ, которые может предоставить Россия. Призываю применить все гуманистические нормы, традиции и правила, о которых говорит Европа. Это было бы действительно честно. Я за правду, честность. Во мне ничего не изменилось с тех пор, как я села. Я стала сильнее, закаленнее. Я надеюсь, что теперь я смогу менять ситуацию в стране к лучшему. Я буду стараться это делать".

А вот для сравнения Ходорковский:

"Я считаю, что по сравнению с вопросом о территориальной целостности все остальные вопросы являются не то, что несущественными - это было бы неправильно сказать - всё-таки подчинёнными. (...) Я считаю войну вещью очень плохой, но если речь идёт - отделение Северного Кавказа или война, - значит, война. (...) Если конкретно спросить у меня: лично я пойду воевать? Пойду. (...) Я в определённой степени националист".

Комментарии излишни.
П. Семёнов-Тян-Шанский, «Путешествие в Тянь-Шань»:

«…Барнаул был в то время, бесспорно, самым культурным уголком Сибири, и я прозвал его сибирскими Афинами, оставляя прозвание Спарты за Омском».

«…когда казаки видят сплошной хребет, то называют его «урал», в виде не собственного, а нарицательного имени».

«Здесь я решился сделать привал для того, чтобы измерить высоту, на которой мы находились и которая могла быть едва ли менее 3 000 метров. Измерения свои я производил посредством аппарата для кипения воды, так как имевшийся у меня барометр не выдержал переездов и разбился ещё в Сибири. Я принялся за свой аппарат, но как ни старался зажечь спирт, налитый из имевшейся на руках казаков бутылки, он не горел, потому что, как оказалось, был наполовину выпит одним из сопровождавших меня казаков и разбавлен водой. Впоследствии я узнал от Абакумова, что Карелин отравлял в присутствии казаков весь свой запас спирта, необходимого для научных целей, самым сильным ядом и давал этот спирт в присутствии казаков собаке, которая тотчас же околевала, и что только этим способом он мог отучить казаков от хищения ими спирта, столь необходимого для целей науки».

«Что меня поразило на этом пикете, это то, что обыкновенно все пикеты, много лет существовавшие, были расположены на совершенно обнажённой поверхности, и никаких деревьев около них насажено не было, а здесь я увидел, что около недостроенного ещё пикета был целый садик. Но пришлось очень скоро разочароваться: садик этот состоял из довольно больших деревьев, привезённых из Каратальского ущелья и натыканных в землю в виде садика только по случаю моего проезда, что объяснялось тем, что перед моим приездом в Копал пронёсся слух, чта едет из Петербурга ревизор, который обращает особое внимание на растущие везде травы и деревья, почему и называется «министром ботаники». Слух этот был основан на том, что я был назван в открытом листе, данном мне Русским Географическим обществом, магистром ботаники…»

«Слух о появлении сильного русского отряда у подножья Тянь-шаня, пришедшего на защиту богинских владений, облетел, как молния, весь Иссык-Кульский бассейн. Про меня рассказывали, что я имею в руках маленькое оружие (пистолет), из которого могу стрелять сколько угодно раз».

***

Н. Пржевальский, «Монголия и страна тангутов»:

«Вообще нахальство воронов в Монголии превосходит всякое вероятие. Эти столь осторожные у нас птицы здесь до того смелы, что воруют у монголов провизию чуть ли не из палатки. Мало того, они садятся на спины верблюдов, пущенных пастись, и расклевывают им горбы. Глупое, трусливое животное только кричит во все горло да плюет на своего мучителя, который, то взлетая, то снова опускаясь на спину верблюда, пробивает сильным клювом часто большую рану».

«Птиц и рыб монголы, за весьма немногими исключениями, вовсе не едят и считают такую пищу поганой. Отвращение их в этом случае до того велико, что однажды на озере Куку-нор с нашим проводником сделалась рвота в то время, когда он смотрел, как мы ели вареную утку. Этот случай показывает, до чего относительны понятия людей даже о таких предметах, которые, по-видимому, поверяются только одним чувством».

«Нравственные качества верблюда стоят на весьма низкой ступени: это животное глупое и в высшей степени трусливое. Иногда достаточно выскочить из-под ног зайцу, и целый караван бросается в сторону, словно бог знает от какой опасности. (...) При нападении волка верблюд не думает о защите, хотя одним ударом лапы мог бы убить своего врага; он только плюет на него и кричит во все горло».

«Вообще в числе причин, обусловивших успех путешествия, на видном месте следует поставить то обстоятельство, что мы никому не навязывали своих религиозных воззрений».

«…монголы всех европейцев крестят общим именем русских, так что обыкновенно говорят: русские-французы, русские-англичане, разумея под этими именами французов и англичан; притом номады везде думают, что эти народы находятся в вассальной зависимости от цаган-хана, то есть белого царя…»

«Замечательно, что европейские собаки очень редко, почти даже никогда, не дружат ни с китайскими, ни с монгольскими псами, хотя бы жили вместе с ними долгое время».

«В колодцах, изредка попадавшихся по пути, вода была большей частью очень дурна, да притом в эти колодцы дунгане иногда бросали убитых монголов. У меня до сих пор мутит на сердце, когда я вспомню, как однажды, напившись чаю из подобного колодца, мы стали поить верблюдов и, вычерпав воду, увидели на дне гнилой труп человека».

***

Н. Пржевальский, «От Кульджи за Тянь-шань и на Лоб-нор»:

«…цель нашего путешествия была совершенно непонятна для туземцев. Как некогда в Монголии и Гань-су, так и теперь на Тариме, обитатели этих стран решительно не верили тому, что можно переносить трудности пути, тратить деньги, терять верблюдов и так далее только из желания посмотреть новую страну, собрать в ней растения, шкуры зверей, птиц и пр., – словом, предметы никуда не годные и решительно ничего не стоящие».

«Сидя в сырой тростниковой загороди, среди полунагих обитателей одной из деревень Кара-курчина, я невольно думал: сколько веков прогресса отделяют меня от моих соседей? И как велика сила человеческого гения, если из подобных людей, каковыми, по всему вероятию, были и наши далекие предки, могли сделаться нынешние европейцы!»

«Оказывается, что наш проводник обвел нас кружным путем для того, чтобы пройти на то место р. Боро-талы, где живет его сестра, и повидаться с нею. Сегодня этот болван сам признал, что «обманул нас маленько…». Такова судьба путешественника в диких странах Азии».

«Абсолютная свобода и дело по душе – вот в чем именно вся заманчивость странствований».

***

Н. Пржевальский, «Из Зайсана через Хами в Тибет»:

«…электрическая батарея и раскрашенные карточки актрис (да простят они мне это) везде производили чарующее впечатление на туземцев Монголии и Тибета».

«Уменье хорошо стрелять стояло вопросом первостепенной важности – это была гарантия нашей безопасности в глубине азиатских пустынь, наилучший из всех китайских паспортов».

«Во всех войсках китайских, нами виденных как ныне, так и в прежние путешествия по Центральной Азии, солдаты и офицеры почти поголовно преданы курению опиума, результатом чего является у людей, в особенности с летами, слабость физическая и угнетение нравственное. Известно, что каждый опийный курильщик делается чрезвычайно боязливым и впечатлительным; притом после всякого курения он проводит несколько часов в непробудном сне. Китайские же воины не покидают своей пагубной привычки даже перед глазами неприятеля».

«Постоянная жара отзывалась и на всей деятельности организма. Так, волосы на голове и бороде росли необыкновенно быстро, а у молодых казаков вдруг начали расти усы и борода».

«Во время пути на сильном зное, около полудня, ко мне на руку села большая мясная муха и не хотела улетать, несмотря на то, что я сгонял ее несколько раз. Я плюнул на руку, муха принялась с жадностью пить слюну, потом улетела. Видно, и насекомым подчас жутко приходится в безводной пустыне».

«…тибетцы решились не пускать нас к себе, так как еще задолго до нашего прибытия разнесся слух, что мы идем с целью похитить Далай-ламу».

«Душа у них, как сажа, – говорили нам те же монголы, – обворовать, обмануть другого, в особенности чужестранца, считается чуть ли не доблестью в столице Далай-ламы».

«…в Китае люди и время не ценятся – там, где достаточно двух-трех человек, наряжают столько же десятков».

«Весьма удивляло также гуйдуйских жителей, что мы, т. е. я и оба других офицера, будучи людьми чиновными, ходим на охоту, да и на бивуаке постоянно заняты работой, притом носим простую одежду. Подобное удивление, даже частью сожаление, постоянно выражали все азиатцы, с которыми нам приходилось сталкиваться во время своих путешествий. По понятиям тамошних людей, чиновник, в особенности большой, должен ничего не делать; чем ленивей и тупоумней он, тем важней и, так сказать, соответственней своему занятию».

***

Н. Пржевальский, «От Кяхты на истоки Жёлтой реки»:

«Номад, как и вообще неразвитый человек, отличается удивительной способностью помнить мелочи из собственного быта и обстановки. Так, монгол не только знает «в лицо» всех своих лошадей, но легко отыщет своего заблудившегося барана в тясячном стаде другого владельца, припомнит масть и отличительные признаки лошади, на которой ездил много лет тому назад, подробно опишет свое платье, надевавшееся в молодости, и т. п.».

«Несколько человек безграмотных, бывших в нашем экспедиционном отряде, даже выучились во время похода читать, а некоторые и писать».

«Однажды мы купили здесь масла и, когда упрекнули продавцов в том, что это масло полно шерсти и грязи, то они, не задумавшись, отвечали: «Нужно жить, как велит бог: он посылает грязь, ее следует и принимать. Хороший, праведный кочевник должен в течение года съесть фунта три шерсти от своих стад, а земледелец-китаец столько же земли со своего поля».

«Сам китайский начальник, вероятно, желая блеснуть своей ученостью, предложил несколько нелепых вопросов, на которые получил, конечно, уклончивые ответы. Так, между прочим, китаец спрашивал: правда ли, что можно узнать высоту положения данной местности по запаху земли? Словом, кэрийский начальник, быть может даже имеющий какую-либо ученую степень, оказался таким же невеждой в деле понимания самых простых явлений природы, как и многое множество тех китайских мандаринов и ученых, которые считаются познавшими всю суть человеческой мудрости, выдолбив наизусть несколько книг своих классиков, но без малейшего понятия даже об азбучных выводах истинной науки».

«…еще слышали мы некоторые поверья, но неудобные для описания».

«…шел слух, что в больших ящиках, где везлись наши коллекции, спрятаны солдаты, которые, для экономии места и продовольствия, замурованы в большие яйца, как цыплята».

«Можно себе представить, каково бывает здесь летом для проходящих путников. Недаром один из них излил свою скорбь в надписи, виденной нами на обтесанном стволе туграка. Эта надпись категорически гласила: «Кто пойдет здесь летом в первый раз – сделает это по незнанию; если вторично отправится – будет дурак; если же в третий раз захочет итти – то должен быть назван кафиром и свиньей».
Адольфо Бьой Касарес, "Борхес. Из дневников" ("Иностранная литература", 2013, № 7. В "Журнальном зале" этой публикации, можно сказать, нет. Ищите у пиратов):

«Борхес: «Рассказ можно пересказать устно; роман же, если вы его не читаете, теряет главное (примеры: Пруст, ‘Путем всея плоти’ Батлера). В рассказе можно изучать отдельного героя; в романе же одни герои влияют на других».

Борхес: «Хуану Рамону Хименесу дали Нобелевскую премию». Бьой: «Какой позор…» Борхес: «…для Стокгольма. Сначала Габриэле, теперь Хуану Рамону. Лучше бы изобретали динамит, чем давали премии».

Пейру и Борхес с улыбкой замечают, что все автомобили русского посольства, кроме одного, американские. Борхес: «При всем славянском мистицизме им присуща замечательная практичность. Они понимают, что автомобиль должен служить для передвижения, а потому покупают кадиллаки и шевроле».

Читаем первые страницы «Лолиты» Набокова. Борхес: «Я бы поостерегся читать эту книгу. Пожалуй, она очень вредна для писателя. Чувствуешь, что писать иначе невозможно. Сразу начинаешь обезьянничать перед читателем, фокусничаешь, достаешь цилиндр и кролика, мельтешишь, как Фреголи [Леопольдо Фреголи (1867–1936) — итальянский артист варьете, мастер сценических перевоплощений.]».

Борхес: «Коммунизм предлагает ад и сулит рай. Капитализм уверяет, что, дабы не скатиться в коммунистический ад, нужно по-прежнему вести всегдашнюю суровую жизнь. Люди, естественно, предпочитают коммунизм».

Борхес: «О дружбе, одной из лучших тем в литературе, уже нельзя писать, так как она внушает мысль о педерастии. Что за гнусные люди… Все опошлят».

Читаю Борхесу копию протокола суда над Иосифом Бродским, поэтом-переводчиком, осужденным за тунеядство в Ленинграде: мол, мало работал и недостаточно зарабатывал. Борхес: «Обвиняемый тоже вносит свою долю кафкианства: он похож на обвинителей, сам погружен в этот мир. Понятно, не будь этого, его бы просто убили».

Говорим о войне между арабами и израильтянами. Борхес отмечает, что все стихийно становятся на сторону варварства, против цивилизации: «Что за мерзость. Они очарованы подлостью. Вспыхни война между швейцарцами и саамами, все стали бы на сторону саамов. В войне между варварской страной и цивилизованной, даже если правота на стороне варваров, следует желать победы цивилизованной нации для блага всего мира. Это просто удача, что испанцы, англичане и французы завоевали Америку, а не краснокожие и индейцы из пампасов захватили Европу. В этой войне между арабами и евреями все перонисты и коммунисты, руководствуясь безошибочным чутьем, выбрали худшую сторону, сторону зловещую. Разумеется, нынешние арабы — это совсем не те, что возводили Альгамбру. Да и египтяне — вовсе не египтяне времен фараонов и пирамид: это кочевники, одолевшие египтян; люди Омара, которые сожгли Библиотеку и снесли бы пирамиды, будь им это под силу. Это все равно что жильцов, сменявших друг друга в одном доме, называть одинаково».

Борхес замечает: «Диктатуры пользуются тем, что никто не любит признавать свой страх. Действительно, обделавшись со страху, ты изображаешь энтузиазм, пылкое участие в общем великом деле. Потом скажешь, что заблуждался, это вроде не так стыдно… Fooling who? [Кого мы дурачим? (англ.)]»

Борхес от души потешается над оратором, которого услышал на съезде писателей в Сантьяго [де Чили]; тот, расхваливая советскую молодежь, заявил, что ее кумирами являются Че Гевара и Евтушенко: «Удивительные, оригинальнейшие люди: восхищаются оплаченным ими же человеком, который убивает и грабит для расширения советской империи, и поэтом, которого помнят за стихи, подобные ‘Бабьему Яру’, где тот отважно называет еврея братом. Отлично, что он так поступает, но что это за молодежь, если она выбирает такого поэта из всех?»

Борхес: «Приходится выбирать между криминальными русскими и туповатыми американцами. Туповатыми, но все же ловкими коммерсантами: они отвратительно влияют на Англию. Повсеместно. Нынче беседа между писателями обязательно касается авторских прав».

По словам Борхеса, его отец говорил, что одно слово в Евангелиях в пользу животных избавило бы их от тысяч лет грубого обращения. Но искать это слово бесполезно, его там нет».
Евгений Ланн, "Литературная мистификация" (1930):

"История литературы показывает, что появление мистификации – верный показатель заинтересованности той или иной общественной группировки разрешением определенной проблемы. Mистификация обнажает социальный генезис откровенней, чем подлинное произведение. Если когда-нибудь будет написана «история поддельной литературы», то эта история наглядней, чем «история литературы», осветит социально-экономические процессы любой эпохи. Ибо сущность мистификации заключается именно в том, что она создается не тогда, когда социальные предпосылки ясно еще не определились. Иными словами – не тогда, когда контуры социальных перегруппировок еще твердо не обозначились и та или иная группа еще недостаточно окрепла. Процесс этих перегруппировок регистрируется более чутким аппаратом – литературой. Но когда этот процесс на данный период близок к завершению, когда литература многократно отразила видение мира кристаллизовавшейся группой, – выступает мистификатор. Выступает он всегда после того, как мироощущение сформировалось, и – как свидетельствует история – ради закрепления позиций либо против позиции укрепленной".
Мария Елифёрова ([livejournal.com profile] steblya_kam), "Das ist fantastisch: заметки для бестиария":

"Итак, на наш взгляд, обязательным признаком фантастики является своего рода двойная оптика:

1) демонстративное обнажение литературной условности в лице индивидуально-авторского вымысла: предметом изображения служит то, чего, как известно читателю, никогда не могло быть, и к тому же в буквальном, а не в переносном смысле;

2) при этом парадоксальная наглядность изображения, призванная убедить читателя в достоверности повествования и заставлять его непосредственно соотносить прочитанное со своим бытовым, интеллектуальным и душевным опытом".

И выше:

"Чтение фантастики - гораздо более сложное искусство, чем чтение сказки или "реалистической" литературы. При чтении сказки мы принимаем сказочную условность целиком, ничему не удивляясь; при чтении, скажем, "Анны Карениной" мы принимаем правила игры по другой причине - потому что "это так похоже на жизнь". Фантастика же по своей природе шизофренична - от читателя одновременно требуется знать о заведомой невозможности происходящего и в то же время ощущать его как достоверную реальность. Для этого нужна в высшей степени здоровая психика. Если эта способность к двоемирному существованию ослабевает, мы немедленно получаем уфолога, спиритиста или нечёсаного господина с деревянным мечом - что угодно, но не читателя художественной литературы. Первое в истории описание феномена "толкиенутости" дал не кто иной, как Мигель Сервантес. Причина помешательства Дон Кихота - утрата им чувства литературной условности. И именно "Дон Кихот" даёт нам ключ к историческим истокам фантастики. По всей видимости, её эмбрионом явился рыцарский роман".
Рубрика "Их нравы". 30 сентября 2013 года американская телеведущая и любительница охоты Мелисса Бахман вывесила в твиттере и фейсбуке свою фотографию, сделанную после очередной охоты, со словами:

"An incredible day hunting in South Africa! Stalked inside 60-yards on this beautiful male lion...what a hunt! (Невероятный охотничий день в Южной Африке! Подкралась на 60 ярдов к этому прекрасному самцу льва... что за охота!)"



Поначалу ничего не предвещало беды, Мелисса уже и раньше вывешивала подобные фотографии с застреленными ею медведями и оленями и получала восторженные отклики фанатов. Но 15 ноября известный английский комик Рики Джервейс ретвитнул сообщение, добавив комментарий: "spot the typo (обратите внимание на опечатку)", очевидно, намекая на то, что слово "hunt" следует читать как "c***".

Некий житель Кейптауна запустил сбор подписей под петицией о том, чтобы Мелиссе Бахман запретили въезжать в Южную Африку. Петиция уже собрала более 300 000 подписей. На фейсбуке открылась страница "Остановите Мелиссу Бахман". Сама виновница торжества пока никаких комментариев не дала и в твиттер писать перестала. Ещё одна жертва дикой, разнузданной интернет-травли!



Источники: Know Your Meme; Huffington Post.
Отличное выступление Кронгауза на Полит.ру.

"Мы хотим, чтобы кофе всегда был - а я бы сказал "было" - мужского рода. Хотя уже все говорят иначе, даже образованные люди нет-нет да вставляют где-то средний род, но мы хотим, чтобы в словарях и грамматиках кофе всегда был мужского рода. (...) Так вот, мы хотим, чтобы словари не менялись, а мы говорили, как говорим. Мы хотим, чтоб был некий идеал. Мы на него, вообще говоря, плевали, живём, как живём, но он должен быть, и не смейте его трогать".

Ещё понравились слова его коллеги Марии Ровинской о том, что в школе дети учат русский язык так, как будто это латынь - чужой, мёртвый язык, говорящий о давно ушедшем мире. Именно так.

Syndicate

RSS Atom

Custom Text

Лицензия Creative Commons