Неизвестные Стругацкие. Письма. Рабочие дневники. 1942-1962. - М., Донецк, 2008 (скачать).

АН: «Это хорошо, что ты имеешь друга: друг – очень много значит в жизни. У меня, к сожалению, никогда не было настоящих друзей, я имею в виду – друзей, о которых так хорошо пишут в посредственных романах плохие писатели. Да, друг значит много. Кстати, я хотел бы сказать тебе кое-что о нормах поведения. <…> Оглядываясь сейчас на прошлое, я вижу очень много ошибок, которые я совершал иногда по глупости, чаще из упрямства, очень часто – из-за незнания как себя вести. Самым плохим в моем прошлом была гордость и самонадеянность. Я, разумеется, знал много, больше, чем мои друзья. И «обуяше гордыня его» – стыдно сейчас вспомнить. Боря, никогда и ни к кому не относись свысока, по крайней мере – не проявляй этого, ибо у каждого человека есть свои сильные стороны, только у одних, как у тебя, они выставлены наружу, если можно так выразиться, а у других – скрыты. Никогда не строй из себя разочарованного, скучающего или презирающего мир – пошлее ничего не могу себе представить. В общем, запомни: содержание умного человека гораздо богаче, чем он обыкновенно показывает. И если ты показываешь много, то знать ты должен вдвое больше» (с. 83).
Иосиф Бродский. Большая книга интервью. - М., 2000.

«Если меня что-то заботит и вызывает неприязненную реакцию – это тенденция, присущая значительному проценту стихотворцев в отечестве: оперировать в стихах категориями, если угодно, вчерашнего и позавчерашнего дня. То есть люди пишут стихи, которые производят впечатление написанных не сегодня, а в некоем позавчера. Учитывая качественную новизну в реальности, меня чрезвычайно озадачивает неспособность, или неготовность, или нежелание поэтов обратить свой взгляд на сегодняшнюю реальность или в будущее или, по крайней мере, использовать реальность или будущее в качестве системы референции. Преобладающей нотой в современной русской поэзии является, на мой взгляд, некая ностальгия – прежде всего в стилистическом смысле. Это и понятно, ибо прошлое, тем более прошлое недавнее, – это в общем вполне постижимый, контролируемый сознанием поэта мир. Реальность же, а тем более будущее, – это нечто абсолютно неконтролируемое. И от поэта естественно, на мой взгляд, ожидать, что он предпримет попытку осознать настоящее или представить себе будущее. Этим, как мне кажется, никто не занимается. Я нахожу это несколько огорчительным» (с. 672-673).
Неизвестные ранее стихи Варлама Шаламова, написанные в 1961 году после полёта Гагарина:

До космодрома

Трудная жизнь прожита почти даром.
Вот бы занятье роялям, гитарам...

Чем не предмет площадного искусства –
Это, судьбу победившее чувство?

Время отброшено в средневековье.
Снег, окропленный чистейшею кровью.

Рев палачей и мужские рыданья.
Где вы живете, лучи состраданья?

Около спиленных лагерных вышек
Жизнь поднимается выше и выше.

Все здесь испытано, все нам знакомо.
Все – от концлагеря до космодрома.
Набоков о Набокове и прочем. Интервью, рецензии, эссе. - М., 2002.

«Вы смотрели, как американцы высаживаются на Луну? На вас это произвело впечатление?

О, «впечатление» – не то слово. Представляю (или нет, скорее, спроецированная частичка моего «я» представляет), какой ни с чем не сравнимый романтический трепет испытывает человек, когда он ступает по Луне, – подобного чувства он не испытывал за всю историю открытий. Конечно же, я взял в аренду телевизор, чтобы следить за каждым мгновением этого чудесного приключения космонавтов. Изящный менуэт, который эти двое танцевали, хотя им мешали их неуклюжие костюмы, с такой грацией подчиняясь мелодии лунного притяжения, был восхитительным зрелищем. Еще это был момент, когда флаг означал куда больше, чем он обычно символизирует. Я обескуражен и огорчен, что английские еженедельники полностью проигнорировали захватывающее и переполняющее каждого волнение, вызванное этим событием, незнакомое волнение оттого, что мысленно трогаешь драгоценные камешки, видишь наш крапчатый глобус в черном небе, ощущаешь дрожь в позвонке и изумляешься всему этому. В конечном счете, англичанам должно быть понятно подобное волнение, ведь они – величайшие, подлинные первооткрыватели. Зачем же они позволили втянуть себя в дискуссию по поводу проблем, не имеющих к происходящему отношения, – проблем пущенных на ветер долларов и политики сверхдержав?» (с. 288-289)

«Неописуемое волнение и восторг, испытываемые при достижении небесного тела, прикосновении к его камушкам, просеивании его пыли меж пальцами, при взгляде на никогда ранее не виденные предметы и тени, – это эмоции, обладающие уникальной ценностью для определенной, уникально важной породы людей. Мы ведь говорим о божественном трепете, правда, а не о комиксовых приборчиках. Кого заботит практическая польза, извлекаемая из исследований космоса! Я бы не возражал, если б на полеты на Луну или Марс тратилось все больше и больше триллионов долларов. Могу порекомендовать только, чтобы наших веселых и бесстрашных космических спортсменов сопровождало несколько человек с развитым воображением, несколько истинных ученых дарвиновского типа, один или два гениальных художника – даже какой-нибудь серый поэт-осьминог, который в процессе познания нового мира может лишиться рассудка, но какое это имеет значение, ведь важен только экстаз» (с. 364-365).

«Прежде всего, я не уважаю писателей, которые не замечают чудес этого века, милых мелочей жизни: беспорядочности в мужской одежде; ванную, заменившую нечистоплотные умывальники; или такую величайшую вещь, как возвышенную свободу мысли на нашем двояком Западе; и Луну, Луну… Я помню, с какой разом восторженной, завистливой и тревожной дрожью я следил на экране телевизора за первыми неуверенными шагами человека в тальке нашего сателлита. И до чего же я презирал всех тех, кто утверждал, что не имело смысла выбрасывать на ветер такую уйму долларов ради того, чтобы прогуляться в пыли мертвого мира» (с. 411).

«В какое время вы хотели бы жить?

В грядущие дни бесшумных самолетов и изящных летательных аппаратов, безоблачных серебристых небес и универсальной системы мягких подземных дорог, куда, подобно «морлокам», будут сосланы грузовики» (с. 218).
Пока я удивлялся, почему до сих пор не был переведён замечательный рассказ Киплинга "Человек, который хотел стать королём", по которому был снят не менее замечательный фильм Хьюстона (и даже подумывал, не перевести ли его самому - но не по рылу каравай), в библиотеке Мошкова выложили дореволюционный перевод некого Л. Р. ("Русское богатство", 1899), с ятями, ерами и херами. Ура!

"Теперь, сэръ, позвольте представить вамъ брата Пиши Карнегана, это -- онъ, и брата Даніеля Драво, это -- я, и разсказать покороче о нашихъ профессіяхъ, такъ какъ мы пробовали многія изъ нихъ. Мы были солдатами, матросами, наборщиками, фотографами, корректорами, уличными проповѣдниками и корреспондентами Backwoodsman'а, когда думали, что газета въ этомъ нуждается. Карнеганъ трезвъ, также какъ и я. Посмотрите на насъ и убѣдитесь, что это правда".
Ещё попытка алгеброй гармонию поверить: "Игра в поэзию". Даётся цитата из стихов, и нужно либо вставить пропущенное слово, либо вставить пропущенную рифму, либо угадать автора. "Это прототип того, что будет измерялкой относительной памятности текстов", - как сообщает Роман Лейбов.

У меня оказались довольно позорные результаты. В рейтинге из 500 участников - в конце первой сотни (уже в начале второй).
Иосиф Бродский, «О тирании» (1979; авторизованный перевод Л. Лосева):

«Люди становятся тиранами не потому, что испытывают к этому призвание, но и не по чистой случайности. Человек с подобным призванием обычно предпочитает короткий путь и тиранит собственную семью, тогда как настоящие тираны обычно застенчивы и вообще ужасно скучны в быту. (…)

Средняя продолжительность хорошей тирании — десять-пятнадцать лет, двадцать самое большее. За этим пределом неизбежно соскальзывание в нечто весьма монструозное. Тогда мы имеем дело с величием, проявляющимся в развязывании войн или террора внутри страны, или того и другого вместе. (…)

Если в истории ему будет отведено не более одной строки, тем лучше: значит, среди своих подданных он не учинил достаточно кровопролитий, чтобы набралось на целый абзац. Любовницы у него были склонны к полноте и немногочисленны. Писал он мало, равным образом не рисовал и не играл на музыкальных инструментах; также не ввел нового стиля мебели. Он был простой тиран, но все-таки лидеры величайших демократий ужасно стремились пожать ему руку. (…)

Благодаря характеру его работы, никто не знал, что он думает на самом деле. Вполне возможно, что он и сам не знал, что он на самом деле думает».
Ну, надо же, в малой серии ЖЗЛ вышла биография Бориса Рыжего, автор - некий поэт Илья Фаликов. А в "Дружбе, прости господи, народов" публикуется "сильно сокращённый вариант". Почитаю как-нибудь потом.

"У Рыжего много стихов об уличных музыкантах и вообще об уличной музыке. Это о себе. Поэт улицы, уличный мальчишка. Так? Не так. Близкие знали: он по сути домосед и неделями не выходит из дому".
Ещё перевод: Амброз Бирс, «Единственный Выживший» (читать, качать).

* * *

Американский писатель и журналист Амброз Бирс (1842 – 1913/1914?) не написал книгу мемуаров, но он публиковал в периодике очерки, посвящённые различным эпизодам из своей жизни. Одиннадцать таких очерков составили цикл «Куски автобиографии» (Bits of Autobiography), которые Бирс включил в первый том своего итогового собрания сочинений (1909). В большинстве из них рассказывается о гражданской войне, в других – о послевоенной работе в Алабаме, об экспедиции на Запад, о жизни в Англии.

Очерк «Единственный Выживший» посвящён нескольким эпизодам из жизни писателя и людям, которых ему довелось видеть. Впервые опубликован в газете «Оукленд дейли ивнинг трибьюн» (19 октября 1890), а затем в 1-м томе собрания сочинений в цикле «Куски автобиографии» (1909). Бирсоведы С. Т. Джоши и Дэвид Шульц называют очерк «эпитафией самому себе».

* * *

Итого переведены четыре «куска» из одиннадцати. И хватит.
Ещё перевод: Амброз Бирс, «Что я видел при Шайло» (читать, качать).

* * *

Американский писатель и журналист Амброз Бирс (1842 – 1913/1914?) не написал книгу мемуаров, но он публиковал в периодике очерки, посвящённые различным эпизодам из своей жизни. Одиннадцать таких очерков составили цикл «Куски автобиографии» (Bits of Autobiography), которые Бирс включил в первый том своего итогового собрания сочинений (1909). В большинстве из них рассказывается о гражданской войне, в других – о послевоенной работе в Алабаме, об экспедиции на Запад, о жизни в Англии.

Очерк «Что я видел при Шайло» посвящён одному из самых кровопролитных сражений Гражданской войны между Севером и Югом. Впервые опубликован в журнале «Лондон скетч бук» (май и апрель 1874), затем в журнале «Уосп» (23 и 30 декабря 1881), в газете «Сан-Франциско икземинер» (19 и 26 июля 1898) и в первом томе собрания сочинений (1909). По мнению бирсоведа Роя Морриса, это «возможно, лучшее сочинение Бирса».

«Самые храбрые солдаты в армии – это трусы. Они избегают смерти от руки неприятеля, но они, не дрогнув, принимают смерть от руки своих офицеров».

* * *

Ни Гугл, ни Яндекс ничего не показывают по словам бирсоведение, бирсовед, бирсоведы. Неужели нет таких слов? Что ж, теперь будут!
В "Неприкосновенном запасе" неожиданно блок статей про фантастику: "Барьер времени" Фредрика Джеймисона (об утопии, глава из книги, лютая философия), "Еще раз о комплексе прогрессора" Марка Липовецкого (о Стругацких, разумеется), "Тайна Темной планеты, или Как уверовать в будущее" Ирины Каспэ (о Ефремове - редком госте на страницах столь высоколобого издания).

* * *

В "Знамени" остроумное наблюдение того же Марка Липовецкого "Возвращение литературоцентризма: стим-панк наяву":

"Несмотря на сугубо консервативную повестку, при вторжении в культурную среду — повторюсь: ставшую политикой — государственная имитация империи XIX века, империи до Сталина с Гитлером и до Холокоста, превращается в эдакий постмодернистский стим-панк. Если в «Машине различий» (1990) Уильяма Гибсона и Брюса Стерлинга, классическом романе стим-панка, судьба мира радикально меняется оттого, что в викторианской Англии изобретают механический компьютер, то путинский стим-панк основан на обратном принципе: страна с компьютерами и Интернетом вдруг воображается викторианской империей. Однако главный прием стим-панка все же сохраняется: навязанные «духовные скрепы» и политические повороты 2014-го года, подобно компьютеру во времена Диккенса, функционируют как цитаты из другой эпохи, вызывая вокруг себя, как и в «Машине различий», турбулентные завихрения времени, создавая зону непредсказуемости. Литературоведы увидели в жанре стим-панка проявление постмодернистского понимания истории как сконструированного нарратива, fiction особого рода. В российском стим-панке то же мироощущение перенесено со страниц романoв на страницы газет и телеэкраны. Правда, кровь в российском стим-панке льется не fictional, а самая настоящая".
А. И. Герцен, «Былое и думы» (1852-1867).Read more... )

[О Наполеоне III.] «Революция воплотилась в человеке» – была одна из любимых фраз доктринерского жаргона времен Тьера и либеральных историков луи-филипповских времен. А тут похитрее: «революция и реакция», порядок и беспорядок, вперед и назад воплотились в одном человеке, и этот человек, в свою очередь, перевоплотился во всю администрацию, от министров до сельских сторожей, от сенаторов до деревенских мэров… рассыпался пехотой, поплыл флотом.

Человек этот не поэт, не пророк, не победитель, не эксцентричность, не гений, не талант, а холодный, молчаливый, угрюмый, некрасивый, расчетливый, настойчивый, прозаический господин «средних лет, ни толстый, ни худой». <…> Он уничтожает, осредотворяет в себе все резкие стороны национального характера и все стремления народа, как вершинная точка горы или пирамиды оканчивает целую гору ничем».
А. И. Герцен, «Былое и думы» (1852-1867):

«Рассказывают, что при Павле на Дону было какое-то частное возмущение казаков, в котором замешались два офицера. Павел велел их судить военным судом и дал полную власть гетману или генералу. Суд приговорил их к смерти, но никто не осмелился утвердить приговор; гетман представил дело государю. «Все они бабы, – сказал Павел, – они хотят свалить казнь на меня, очень благодарен», – и заменил ее каторжной работой».

«Как-то мой отец принялся за Карамзина «Историю государства Российского», узнавши, что император Александр ее читал, но положил в сторону, с пренебрежением говоря: «Все Изяславичи да Ольговичи, кому это может быть интересно?»
Read more... )
А. И. Герцен, «Былое и думы» (1852-1867).

«Дети вообще проницательнее, нежели думают, они быстро рассеиваются, на время забывают, что их поразило, но упорно возвращаются, особенно ко всему таинственному или страшному, и допытываются с удивительной настойчивостью и ловкостью до истины».

«Я любил чтение столько же, сколько не любил учиться. Страсть к бессистемному чтению была вообще одним из главных препятствий серьезному учению».
Read more... )
Ещё перевод: Амброз Бирс, «Мираж» (читать, качать).

* * *

Американский писатель и журналист Амброз Бирс (1842 – 1913/1914?) не написал книгу мемуаров, но он публиковал в периодике очерки, посвящённые различным эпизодам из своей жизни. Одиннадцать таких очерков составили цикл «Куски автобиографии» (Bits of Autobiography), которые Бирс включил в первый том своего итогового собрания сочинений (1909). В большинстве из них рассказывается о гражданской войне, в других – о послевоенной работе в Алабаме, об экспедиции на Запад, о жизни в Англии. Заключительный очерк «Единственный Выживший» представляет собой нечто вроде «эпитафии самому себе».

Очерк «Мираж» посвящён встречам с необыкновенным природным явлением – миражом (в основном, встречи относятся ко времени экспедиции по западным штатам). Впервые опубликован в газете «Сан-Франциско икземинер» (14 августа 1887), а затем в 1-м томе собрания сочинений в цикле «Куски автобиографии» (1909).

Продолжение сле…
Ян Котт, "Шекспир - наш современник" (1965; пер. В. Климовского, 2011):

«Шекспир-современник» появился после опыта войны, гибели и террора. В этом историческом опыте наиболее шекспировской была смерть тирана. Но смерть тирана – это не конец тирании». Read more... )

«Настоящая «Буря» – грозная и суровая, лиричная и гротескная. Как все великие произведения Шекспира – это страстный расчет с реальным миром. Чтобы такую «Бурю» прочитать, нужно вернуться к шекспировскому тексту и шекспировскому театру. Нужно увидеть в ней трагедию людей Ренессанса и последнего поколения гуманистов. В этом смысле – но только в этом смысле – можно найти в «Буре» философскую автобиографию Шекспира и итог его театра. Тогда «Буря» превратится в трагедию утраченных иллюзий, горькой мудрости и хрупкой, но упорной надежды. Тогда оживут в «Буре» великие темы Возрождения: философской утопии, границ познания, покорения природы, опасности нравственных законов природы, которая является и не является мерой человека. Тогда мы найдем в «Буре» мир, современный Шекспиру: мир великих путешествий, новооткрытых земель и таинственных островов, мечты о человеке, который поднимется в воздух, как птица, и о машинах, которые позволят брать самые мощные крепости. Эпоху, в которую произошел переворот в астрономии, выплавке металлов и анатомии, эпоху содружества ученых, философов и художников; науки, которая впервые стала универсальной; философии, которая открыла относительность всех человеческих суждений; эпоху прекраснейших памятников архитектуры и астрологических гороскопов, которые велели составить папа и герцоги; эпоху религиозных войн и костров инквизиции, неведомого до тех пор прогресса цивилизации и губительных массовых эпидемий; мир прекрасный, жестокий и трагический, который внезапно выявил все могущество человека и все его убожество; мир, в котором природа и история, королевская власть и мораль впервые утратили теологическую святость».
Прочитал ПСС Шекспира, каноническое русское издание в 8-ми томах (М.: Искусство, 1957-1960). Отдал долг, так сказать. Кому? Да пусть хоть ноосфере. Как и прежде, любимой пьесой остаётся "Гамлет", ничего оригинального. А также... Хотя стоит всё перечитать.

Послесловия - со всеми скидками на эпоху - информативные и почти всегда убедительные. Особенно убедительно послесловие Аникста к "Гамлету". Гамлет Аникста кажется мне ближе, чем Гамлеты Оливье, Смоктуновского, Высоцкого. Я бы посмотрел такую экранизацию. Правда непонятно, кто сможет сыграть такого Гамлета.

Любопытно было бы узнать историю издания этого ПСС. Как писались и редактировались послесловия, как выбирались переводы и какие были подводные камни. И вообще историю изданий таких советских гуманитарно-научных колоссов (как КЛЭ, БВЛ, "Мифы народов мира" и т. д.).
Константинос Кавафис
КОРОЛЬ КЛАВДИЙ
(пер. А. Величанского)

В далекие края мысль моя стремится.
Ступаю я вдоль улиц Эльсинора,
по площадям брожу и вспоминаю
печальнейшую из историй
о злополучном короле, том самом,
которого убил его племянник
из-за каких-то диких подозрений.

Все бедняки под кровлею укромной
тайком (остерегаясь Фортинбраса)
оплакали его. Спокойным, кротким
был он, к тому ж миролюбивым
(вдоволь перенесла страна его во время
войн при его предшественнике бравом),
был в обращенье он равно любезен
с великим или малым. Произвола
чурался он, всегда искал совета
в решеньях дел и судеб государства
у тех, кто многоопытней, мудрее.

За что его убил его племянник —
не объяснилось и поднесь на деле.
Принц короля подозревал в убийстве,
на том основывая подозренья,
что как-то ночью, прогуливаясь по верхней
площадке одного из бастионов,
он возомнил, что видит некий призрак,
и, с этим призраком вступив в беседу,
узнал от призрака о неких обвиненьях,
но короля последним возводимых.

То было лишь воображенья вспышкой
наверняка или обманом зренья.
(Известно нам, что принц был крайне нервным;
и в Виттенберге, где он обучался
маньяком он прослыл среди студентов.)
Read more... )

Збигнев Херберт
ТРЕН ФОРТИНБРАСА
(пер. В. Британишского)
Read more... )

Прощай же принц мне пора обратиться к проекту канализации
и к декрету о проститутках и нищих
я должен также обдумать улучшение системы тюрем
ведь Дания это тюрьма как ты справедливо заметил
Пора заняться делами Сегодня ночью родится
звезда по имени Гамлет А мы уже не столкнемся
то что останется после меня не будет предметом трагедии

Нам ни встретиться ни проститься мы живем на архипелагах
а эта вода эти слова что могут что могут принц
На радио "Финам-ФМ" закрыли передачу Сергея Медведева "Археология" (как сообщил ведущий ещё в конце декабря). Я на неё случайно наткнулся только в прошлом году - получается, на последнем году её жизни. Искал на Ютьюбе видео с разными историками и попал на "Археологию".

Несмотря на название и на то, что среди гостей действительно были историки, передача была не исторической, а отчасти общественно-политической, отчасти научно-познавательной, отчасти это были просто разговоры с умными и знающими людьми. Конечно, были и глупые политические темы, и глупые гости - патентованные эксперты по всему, платные болтуны (см. "Дар" Набокова). А некоторые люди, которых я считал за умных, оказались болванами - и так бывает. Всё хотел похвалить передачу и ведущего, который всегда был в теме и умел вести диалог с любым гостем, при этом не страдая типичной журналистской болезнью, которую я называю "ложная заинтересованность". Ан передачу-то и закрыли. Что ж, похвалю теперь.

Архив доступен на сайте (если что, записи можно найти на Рутрекере). Выбрал те выпуски, которые мне больше всего понравились - из-за темы и/или гостя: Read more... )
Ещё перевод: Амброз Бирс, «Через равнины» (читать, качать).

* * *

Американский писатель и журналист Амброз Бирс (1842 – 1913/1914?) не написал книгу мемуаров, но он публиковал в периодике очерки, посвящённые различным эпизодам из своей жизни. Одиннадцать таких очерков составили цикл «Куски автобиографии» (Bits of Autobiography), которые Бирс включил в первый том своего итогового собрания сочинений (1909). В большинстве из них рассказывается о гражданской войне, в других – о послевоенной работе в Алабаме, об экспедиции на Запад, о жизни в Англии. Заключительный очерк «Единственный Выживший» представляет собой нечто вроде «эпитафии самому себе».

Очерк «Через равнины» посвящён экспедиции 1866 года по западным штатам. Впервые опубликован в газете «Оукленд дейли ивнинг трибьюн» (8 ноября 1890), а затем в 1-м томе собрания сочинений в цикле «Куски автобиографии» (1909).

Продолжение следует. Может быть.
Константинос Кавафис (1902), перевод Е. Смагиной (из кн.: Полное собрание стихотворений. М.: ОГИ, 2011. С. 429-430):

"Я часто замечаю, как мало значения люди придают словам. Объяснюсь. У простого человека (под «простым» я подразумеваю не дурака, а человека ничем не выдающегося) есть идея, он осуждает какой-то закон или общее мнение; он знает, что подавляющее большинство думает об этом иначе; поэтому он молчит, считая, что говорить бесполезно, что его слова ничего не изменят. Это большая ошибка. Я действую по-другому. Я осуждаю, напр., смертную казнь. Как только представится возможность, я заявляю об этом — не потому, что полагаю, будто, если [я] выскажусь, правительство [завтра] ее отменит, но потому, что убежден: высказываясь, я содействую тому, чтобы мое мнение восторжествовало. И неважно, если со мной никто не согласен. Мое слово не пропадет. Возможно, кто-нибудь повторит его, и может быть, оно дойдет до слуха тех, кто послушает его, кого оно ободрит. Может быть, кто-нибудь из тех, кто сейчас с ним не согласен, вспомнит его при подходящих обстоятельствах в будущем, и при благоприятных условиях мое слово убедит его или поколеблет его предубеждение. — Так и в различных других общественных вопросах, и в некоторых, где прежде всего требуется Действие. Признаю, что я человек робкий и не могу действовать. Поэтому я только говорю. Но не думаю, что мои слова бесполезны. Действовать будет другой. Но многочисленные слова, которые говорю я — я, робкий, — облегчат его деятельность. Они расчищают почву".
У Бирса в мемуарном очерке "На горе" (On a Mountain; 1909) читаем:

"Это было осенью "незапамятного года", 1861-го от Рождества Христова, а от нашей Героической Эры первого..." ("It was in the autumn of that "most immemorial year," the 1861st of our Lord, and of our Heroic Age the first...")

Сразу вспоминается знаменитое начало "Белой гвардии". Понятно, что Булгаков не мог читать малоизвестное произведение Бирса. Значит, этот приём пришёл в их головы независимо, или был общий источник?

* * *

Более очевидный случай. Дэшил Хэммет, "Кровавая жатва":

"– Теперь разбежались, – сказал я. – И не думайте, будто в Отравилле существуют законы, кроме тех, что вы установите для себя сами.

Мики заявил, что я помер бы от удивления, если бы узнал, без скольких законов он может прожить" (пер. М. Сергеевой).

Братья Стругацкие, "Стажёры":

"– Это незаконно, Алексей, – негромко сказал Юрковский.

Быков вернулся к столу и сел.

– Если бы ты знал, Владимир, – сказал он, – без скольких законов я могу обойтись в пространстве".

В цитатнике Курильского не отражено. Меж тем, АН читал Хэммета в оригинале, но читал ли он его к моменту написания "Стажёров"? Или тоже независимый ход мысли?
Продолжая вчерашнее. Как автор выстраивает ряд из экзотических топонимов и этнонимов, хотя всё это находилось (тогда) в одной с ним стране. Зато стихи хорошие, но в избранное 2000 года тоже не вошли.

* * *

Калмычка ты, татарка ты, монголка!
О, как блестит твоя прямая челка!
Что может быть прекрасней и нелепей?
Горячая и красная, как степи.

Кого обманет легкая накидка,
И зонт, и туфли? Где твоя кибитка
Из войлока? Где кожаная куртка?
Башкирка ты, бурятка ты, удмуртка.

Красавица! Зимой какие вьюги
В Баймаке, Белебее, Бузулуке!
Красавица! Весной какие маки
В Сарапуле, Уфе, Стерлитамаке!

Ты пудришься? К лицу ли эта бледность?
Красавица! Далась тебе оседлость!
Где лошади? Мохнатая где шапка?
Зачем ты не гарцуешь, как прабабка?

(С. 48)

* * *

Никак не вспомнить было, где
Живет: в Вилюйске, Воркуте,
Чите, Ухте, Караганде,
Тобольске или Томске,
Не то в саманной Кзыл-орде,
Не то в туманной Кулунде,
Быть может, в Орске, в духоте,
А может быть, и в Омске.

Я все твержу: Балхаш, Баймак,
Барабинск, Бийск. А что? Да так!
Томлюсь, как будто жмет башмак.
Среди мордвы? Чувашей?
Илим, Ишим, Витим, Нарым,
Как будто я сквозь тьму и дым
В сплошном снегу иду за ним,
Ища конверт пропавший.

(С. 107)
Из книги: Кушнер А. Избранное. СПб., 1997. (У меня есть другое избранное, 2000 года, так там этих стихов уже нет, и справедливо, конечно).

* * *

Взамен любовной переписки,
Ее свободней и точней,
Слетают письма от друзей
С нагорных троп и топей низких,

Сырым пропахшие снежком,
Дорожной гарью и мешком,
Погодой зимней и ненастной.
И на конверте голубом
Чернеет штамп волнообразный.

Собой расталкивая мрак,
То из Тюмени, то с Алтая.
И ходит строчка стиховая
Меж нами, как масонский знак.

Родную душу узнаю,
На дальний оклик отвечаю,
Как будто на валу стою.
Соединить бы всю семью,
Да как собрать ее — не знаю.

(С. 154)

В ПОРТУ

В названьях судов, в перекличке загадочных мест —
Вся наша размашистость, вся непомерная ширь.
Как это похоже на географический съезд!
«Печора», «Сухона», «Колгуев», «Анадырь» и «Свирь».

Легко ли судить по «Вилюю» о том, что Вилюй
Собой представляет: труба, да корма, да канат!
Застылую тундру попробуй во тьме нарисуй,
Слепые снега, что за кругом Полярным лежат.

Быть может, в Тюмени «Тюмень» никогда не была,
Но с мостиком белым и рубкой на низкой корме
Она от Печоры до Тикси раз десять прошла
В[о]след ледоколу в густой ледяной бахроме.

Так тихо сползать в непробудную стужу и сон,
Так страшно срываться в мороз ледовитый и мрак,—
И жарко пылать, и таранить ледовый заслон,
И к музыке льнуть, и стоять, навалясь на рычаг.

(С. 275)


Ещё перевод: Энн София Стивенс, «Малеска – индейская жена белого охотника» (читать, качать).

* * *

«Десятицентовый роман» (Dime Novel) – особое явление в американской массовой литературе второй половины XIX века. Эти дешёвые книжки в мягких обложках содержали увлекательные истории о реальных и вымышленных героях Дикого Запада, изобретателях, сыщиках и обыкновенных школьниках. Их читали и подростки, и солдаты на фронтах гражданской войны, и пожилые домохозяйки, а трудились для них тысячи авторов, ныне, в основном, забытых, а часто безымянных. Но автор первого «десятицентового романа» известен, и это была женщина.



Энн София Уинтерботем Стивенс (1810 или 1813 – 1886) – дочь владельца фабрики по производству шерсти и жена печатника – писала стихи, очерки, рассказы, романы с продолжениями, пособия по рукоделию, издавала и редактировала журналы. Современники признавали её «самым популярным из женских авторов» [Peterson, p. 235] и «одним из самых успешных журнальных писателей наших дней» [Hale, p. 797]. «Её недостатки принадлежат высокому таланту, если не гению», – писал не кто иной, как Эдгар Аллан По [Poe].

Но её амбиции не ограничивались литературой. Во время путешествия по Европе она встречалась с римским папой, турецким султаном, членами семьи Романовых [Stern, p. 41]. Один её родственник был сторонником авантюриста Уильяма Уокера, который пытался захватить власть в Никарагуа. Стивенс узнала от родственника о вторжении и тут же сообщила об этом президенту Бьюкенену, своему близкому другу [Ibid., p. 42]. Когда Виктор Гюго возмутился казнью аболициониста Джона Брауна, Стивенс ответила статьёй, в которой назвала казнь «неизбежной необходимостью» [Ibid., p. 49]. Незадолго до Гражданской войны Стивенс случайно узнала о заговоре южан с целью похитить или убить Линкольна. Она побывала в Белом доме, встретилась с секретарём президента, но к ней не отнеслись всерьёз. По словам секретаря, Линкольн, узнав о предупреждении, «спокойно ухмыльнулся» [Ibid., p. 49].

Стивенс умерла во время выхода своего 23-томного собрания сочинений, но лишь немногие её сочинения избежали забвения. Филолог Паола Джемм делит их на индейские и городские [Gemme, p. 53]:

«Её городские романы (novels) осуждают социальное неравенство и рекомендуют филантропические решения, которые, тем не менее, сохраняют социальную иерархию. Её индейские романы (romances) отражают расовые теории, которые оправдывают захват индейских территорий белыми колонистами. В то же время её сюжеты неизменно сосредотачиваются на сильных женских персонажах».

В романе «Мери Дервент: повесть о Вайомингской долине 1778 года» (1838)» главная героиня, белая женщина, благодаря своей решительности становится «королевой» индейского племени. Сюжет о белой предводительнице индейцев так привлекал Стивенс, что позднее она написала ещё три романа на эту тему [Ibid., p. 52].

Однако самый известный роман Стивенс «Малеска – индейская жена белого охотника» рассказывает о совсем другом типе женщины. У романа долгая история, которая растянулась на двадцать пять лет.

Первым вариантом был рассказ «Жокейская Кепка» (это название горы в штате Мэн), опубликованный в 1836 году в журнале «Портленд мэгэзин» (подробнее о рассказе: [From the Periodical Archives]). В основе лежало реальное историческое событие, произошедшее в 1725 году и известное как битва Лавуэлла. Тогда отряд колонистов попал в индейскую засаду, устроенную вождём Паугусом, и был полностью истреблён. О битве тут же сложили героическую балладу, а затем о ней писали Лонгфелло и Готорн. В рассказе Стивенс охотник Чёрч участвует в битве, убивает Паугуса и погибает. Трагичность ситуации в том, что Чёрч женат на Малеске – дочери Паугуса. Малеска остаётся одна с сыном.

Рассказ в переработанном виде стал первой главой романа «Малеска – индейская жена белого охотника», который впервые появился в популярном женском журнале «Ледис компаньон» в 1839 году в виде сериала в трёх частях. К тому времени Стивенс переехала из Портленда (Мэн) в Нью-Йорк. Место действия она перенесла в колонию Нью-Йорк, когда эта территория – бывшая Новая Голландия – уже перешла к англичанам, но голландские названия сохранялись. Эта местность знакома русскому читателю по хрестоматийному рассказу Вашингтона Ирвинга «Рип Ван Винкль», и начало романа отсылает к началу рассказа Ирвинга:

«Всякий, кому приходилось подниматься вверх по Гудзону, помнит, конечно, Каатскильские горы» («Рип Ван Винкль», пер. А. Бобовича);

«Путешественник, который, направляясь вверх по Гудзону, останавливался в Катскилле, вспомнит, что…» и т. д. («Малеска»).

В 1860 году братья-издатели Ирвин и Эрастус Бидл решили подзаработать на любви читателя к приключениям. Массовая литература в США уже процветала – альманахи, литературные газеты, наполненные романами Сильвестра Кобба-младшего, Неда Бантлайна и других, дешёвые книжки в мягких обложках выходили и раньше. Но новация братьев Бидл заключалась в том, что они начали издание постоянной серии и продавали книжки по твёрдой цене – десять центов.

Для первого выпуска им нужно было известное имя, и они заплатили Стивенс 250 долларов за разрешение переиздать роман [Stern, p. 45]. (Для сравнения: обычный гонорар «десятицентового» автора составлял 75-150 долларов, а, например, Майн Рид получал не менее 600 долларов [Johannsen. Chapter II].) Как утверждали издатели в предисловии, «Малеска» была выбрана за превосходные картины пограничной жизни и индейских приключений [Stern, p. 45]. Книжная версия отличалась от журнальной: Стивенс расширила сюжет, упростила пунктуацию, разделила роман на главы и добавила к ним стихотворные эпиграфы. При переработке не обошлось без ошибок, и кое-где два варианта противоречат друг другу.

«Книга для миллионов», «Лучшая история эпохи от звезды американских авторов» – так братья Бидл рекламировали свою новинку [Johannsen. Chapter VI]. Первый тираж составил 10 000 экземпляров, затем ещё 20 000, а совокупный тираж всех переизданий составил около 300 000 (или даже полмиллиона) экземпляров [Stern, p. 45]. Так родилась серия «Десятицентовый роман», которая сразу же стала предметом подражания для других издателей, и так родился феномен «десятицентового романа».


Обложки первых изданий: самое первое издание, без иллюстрации; раннее переиздание, с иллюстрацией; лондонское издание.

«Малеска» – типичный [Stern, p. 47] и не типичный [Salzman, p. 552, 554] «десятицентовый роман». С одной стороны, жизнь на фронтире, индейцы, бешеные страсти. С другой стороны, попытки психологизма, более строгая композиция, мрачная атмосфера, нравственные метания и отсутствие хеппи-энда. Это роман не приключений, а, скорее, злоключений. Уже под номером восемь в указанной серии вышел роман Эдварда Эллиса «Сет Джонс, или Пленники фронтира», который и стал чистым образчиком «дайм-новел» [Ibid., p. 554]. В центре его находится белый мужчина, настоящий непобедимый герой.

После долгого перерыва роман был переиздан в 1929 году. Рецензенты разливались в похвалах: «веха на дороге американской литературы» [Keller, p. 24]; «небольшая книга в оранжевой обложке, которой суждено было оказать самое важное влияние на читательские привычки своего поколения» [This Dime Novel Set Fashion…, p. 15]. Это была не просто ностальгия по старому доброму времени. Примерно тогда же произошёл пересмотр отношения к «дайм-новел» вообще, и теперь в нём увидели не просто чтиво для «быдла», а важное социальное явление.

«Малеска» стала американским документом», – утверждает историк Маделейн Стерн, автор книги «Мы, женщины» (1963) [Stern, p. 53]. Для современных исследователей этот документ служит поводом для рассуждений на расовые, гендерные, классовые, религиозные и прочие темы, столь волнующие американское общество [Cho; Frey; Gemme; Stern].

–––

Список литературы

Cho Yu-Fang. A Romance of (Miscege)Nations: Ann Sophia Stephens' Malaeska: The Indian Wife of the White Hunter (1839, 1860) // Arizona Quarterly. 2007. Vol. 63. P. 1-25.
Frey Charles H. For(e)knowledge of Youth: Malaeska: The Indian Wife of the White Hunter // The ALAN Review. Vol. 28. P. 19-24.
From the Periodical Archives: Ann S. Stephens's "The Jockey Cap" – The First Version of "Malaeska" // American Periodicals. 2008. Vol. 18. P. 101-128.
Gemme Paola. Ann Sophia Winterbotham Stephens (1810-1886) // Legacy. 1995. Vol. 12. P. 47-55.
Hale Sara Josepha. Woman's Record, or Sketches of All Distinquished Women from the Creation to A. D. 1854. New York: Harper, 1855.
Johannsen Albert. Chapter II. Authors, Artists, and Readers // Johannsen Albert. The House of Beadle and Adams and its Dime and Nickel Novels. http://www.ulib.niu.edu/badndp/chap2.html
Johannsen Albert. Chapter VI. The Year 1860 // Johannsen Albert. The House of Beadle and Adams and its Dime and Nickel Novels. http://www.ulib.niu.edu/badndp/chap6.html
Johannsen Albert. Stephens, Ann S. // Johannsen Albert. The House of Beadle and Adams and its Dime and Nickel Novels. http://www.ulib.niu.edu/badndp/stephens_ann.html
Keller Allan H. An Echo from a Giddy Past // The Brooklyn Daily Eagle. 18 Dec. 1929. P. 24.
Peterson Charles J. Mrs. Ann S. Stephens // Graham's Magazine. 1844. Vol. 25. P. 234-236.
Poe Edgar Allan. The Literati of New York City – No. III. http://www.eapoe.org/works/misc/litratb3.htm
Salzman Jack. Literature for the Populace // The Columbia Literary History of the United States. New York: Columbia University Press. 2013. P. 549-567.
Stern Madeleine. We the Women: Career Firsts of Nineteenth-Century America. Lincoln: University of Nebraska Press, 1994.
This Dime Novel Set Fashion, and It's Being Reprinted // Chicago Tribune. 23 Nov. 1929. P. 15.
Измеряем, какое количество пространства занимает персонаж в литературном произведении. В романе это сделать сложно, а в пьесе легко - просто считаем количество слов.

Возьмём такую всем известную пьесу, как "Федра" Расина. В ней 29% слов принадлежит Федре, 21% - Ипполиту, 14% - Тесею. Значит, Федра - всё-таки протагонист пьесы. Это очевидно.

ntemp1

Другой пример. В "Отелло" Шекспира больше слов произносит не Отелло, а Яго. Уже не так очевидно.

ntemp1

Далее. Измеряем связи между персонажами - кто к кому обращается и с каким количеством слов. В той же "Федре" по количеству связей получится, что Тесей занимает более важное место, чем Федра. Совсем не очевидно.

ntemp1

Итак, есть два критерия - количество слов и количество связей. Иногда эти критерии совпадают, например, в "Макбете" Шекспира, где Макбет лидирует по обоим критериям. В "Антигоне" Софокла, наборот, вроде бы протагонист - Антигона - произносит меньше слов, чем Креонт и Хор, и меньше связана с другими персонажами. То есть она не вполне протагонист?

ntemp1

ntemp1

Эти и другие удивительные подсчёты, а также следующие из них выводы - в статье Франко Моретти "«Операционализация», или Функция измерений в современной теории литературы".
Юбилей смерти-исчезновения Бирса привёл к появлению некоторых статей о нём. 17 октября в журнале "Пэрис ревью" вышла статья американского писателя Форреста Гандера "Самые надёжные свидетели" о разных вариантах смерти Бирса. Убит, сражаясь за революционера Панчо Вилью, в битве при Охинаге, тело похоронено с сотнями других тел. Раненный, подобран после битвы мексиканским солдатом, пытавшимся сбежать в США, умер в Марфе. Расстрелян у деревни Икамоле по приказу революционного генерала Томаса Урбины. Расстрелян в Сьерра-Мохаде правительственными солдатами по подозрению в шпионаже (американский священник даже установил в Сьерра-Мохаде памятный знак "Самые надёжные свидетели утверждают, что здесь лежит" и т. д.). Завершается статья пассажем а-ля Борхес:

"Как многочисленные стволы секвойи могут прорезаться из одного пня, с одним человеком может случиться много смертей. Кто-то говорит, что Амброз Бирс не умер в Мексике, что он поехал на юг, в Латинскую Америку, как он хотел. Другие упоминали, что красавец Бирс в зрелые годы выглядит подозрительно похожим на мексикано-американского писателя и журналиста Франсиско Голдмана, вероятно, намекая на то, что Бирс нашёл сокровенное средство омоложения и со временем изменил свой литературный стиль. Прошлое разветвляется на бесконечное множество потоков".

Один из комментов: "I AM Ambrose Bierce!"
Продолжаю перечитывать off-line-интервью Бориса Стругацкого.

Март 2001:

«Что такое «киберпанк», мне не сумел объяснить даже сам Брюс Стерлинг».

Июль 2001:

«У Джекобса в его смешном морском рассказе «Черный кот» есть такой забавный эпизод. Ночью, в рулевой рубке, капитан вдруг в полном ужасе истерически вопит, что призрак кота (который утоплен был давеча по капитанову приказу) только что подошел к нему и потерся о его ногу. «О какую ногу?» – спрашивает флегматично рулевой.

Такого же рода вопросы (я бы назвал их «бессмысленными») очень характерны, надо сказать, для нашего с вами интервью. «Что за «рябь» загубила население Города Статуй?». «Какую пенсию получал господин Аполлон?». «Из-за чего поссорились Агасфер Лукич и Демиург Иосифович?». Все вопросы такого рода объединяет одно общее свойство: ответы на них ни имеют никакого значения ни для сюжета соответствующего произведения, ни для фабулы его, ни даже для развития характеров действующих лиц. Авторы не считали нужным делать соответствующие разъяснения именно потому, что все это никакого отношения «к делу» не имеет. Авторам не интересно и не нужно было в эти нюансы углубляться, а Читатель зато волен теперь озадачить собственную фантазию и запустить воображение свое на полные обороты».

Март 2002:

«Я же человек, а значит, ничто животное мне не чуждо».

Июнь 2002:

«Что движет сейчас человечеством, я не знаю. Полагаю, что то же, что и раньше. И уж конечно, не наука. Наука сама есть результат движения, а вовсе не только лишь локомотив его».

«…у АБС вообще главная тема – поиск правильного выбора в критической ситуации».

Октябрь 2002:

«И почему Вы, собственно, решили, что человечество так уж безнадежно? Худо-бедно сорок тысяч лет просуществовало, достигло воистину непостижимых успехов и явно намерено продолжать в том же духе и дальше. Что ж тут «безнадежного»?»

«Что мы знаем о Выбегаллах? Кровавый палач Пол Пот, например, был интеллигентным высокообразованным человеком, нежным и любящим отцом. О чем он думал перед смертью? О внуках, скорее всего, вряд ли – о трупах».

Апрель 2003:

«Я уже вышел из того возраста, когда хочется бежать в Неведомое, чтобы слушать голоса Непознанного, задыхаясь Неизъяснимым».

Сентябрь 2003:

«Откровенно говоря, я плохо представляю себе ПРАВИЛЬНО ВОСПИТАННЫХ ЛЮДЕЙ, среди которых нет «недовольных, диссидентов, несчастливых». Правильное воспитание ПОДРАЗУМЕВАЕТ постоянную неудовлетворенность человека, стремление задавать себе и другим неудобные вопросы, потребность в переменах, нежелание покоя. Важно то, что все эти неудовлетворенности лежат не в области бытовых и материальных проблем, а в сфере духа: познание мира, неутолимая жажда понимания непонятого, – пресловутое «желание странного». Правильно воспитанный человек – обязательно творец нового, а следовательно, обязательно диссидент и человек систематически недовольный собой и вообще положением дел – за исключением тех немногих и кратких периодов, когда очередной шаг сделан и он ощущает Счастье. Так, примерно, я себе это представляю, и неслучайно поэтому Мир Полудня кажется мне таким далеким и практически недостижимым».

Октябрь 2003:

«В нашей с Вами стране, где треть людей сидела, треть их охраняла, а треть ждала своей очереди, – много ли Вы слышали историй об отечественных графах Монте-Кристо, посвятивших себя мести тем подонкам, палачам и подлецам, что исковеркали им жизнь? Я не слышал НИ ОДНОЙ такой истории! Хотя застал Время Великого Возвращения Зэков к пенатам, где их (с ужасом) ждали упомянутые подонки, палачи и подлецы».

Сентябрь 2004:

«Я ЗНАЮ, как Время сокрушает идолов (где непревзойденные в начале века – того века! – Луи Жаколио, Жюль Верн, Луи Буссенар, Уэллс, Конан-Дойл, Кэрвуд, Джек Лондон? Кто их читает? Кто их ПОМНИТ сейчас?!). А Вам все кажется, что есть идолы, времени неподвластные. (Стоят же пирамиды?) Нет таких идолов. Есть памятники (Шекспир, Пушкин, Толстой...). Но они так редки! Да и они стоят лишь постольку, поскольку их «проходят» в школе. Перестаньте «проходить» – и через два поколения – рушится памятник. Кто сейчас в России читает Гомера? Данте? Платона? Платонова – и того практически забыли».

Октябрь 2004:

[Вопрос о первом спутнике.] «Насколько я помню, это был сплошной телячий восторг – песни, пляски, карнавалы и сатурналии. Наша компания в Пулкове сочинила целый фильм о спутнике – рисованный, с музыкой и стихами, записанными на лабораторный магнитофон МАГ-8 (кажется). Ночами работали, сгорая в пламени энтузиазма. Это было – счастье и ощущение прорыва в будущее».

Август 2005:

«Не надо идеализировать интелей – в стране уродов и интели уроды».

Сентябрь 2005:

«Один юноша спросил: «Раз вам было так трудно печататься при соввласти, почему вы просто не организовали собственное издательство?»

Сентябрь 2006:

«Человечество меняется не книгами, а реформами и пулеметами. Такова наша жестокая се ля ви».
Алексей Иванов отвечал на вопросы (на два отказался ответить - про Украину и про отношение к другим писателям). Потом раздавал автографы.

Автограф Алексея Иванова.jpg
Пишут, что 13 ноября приезжает Алексей Иванов, автор гениального романа "Сердце Пармы". Надо сходить.
Перечитываю off-line-интервью с Борисом Стругацким с самого начала, с июня 1998 года (странно, что наследнички не удалили его с сайта; тоже ведь потерянная выгода).

Июнь 1998:

«…не бывает миров, где ВСЕ были бы несчастны; в каждом мире можно приспособиться и жить счастливо, и даже не догадываться, что ты несчастен. И каждый раз, когда ты принимаешь решение «прекратить» какой-то мир, ты обязательно лишаешь миллионы людей их маленького, странного, но — для них-то несомненного — счастья».

«Я пришел оттуда же, откуда и Вы, и иду туда же. Из небытия в небытие. Как это ни прискорбно».

Сентябрь 1998:

«Без ложной скромности считаю, что АБС внесли значительный вклад в развитие отечественной фантастики. Более того, думаю, что они попадают в первую двадцатку мировой фантастики ХХ века, а если брать мнение только квалифицированных читателей, то и в первую десятку».

[Вопрос о прогнозах.] «Боюсь, ничего хорошего. Инфляция, процентов 40-50 в месяц, мучительная с ней борьба — словом, повторение сценария 92-95 гг. При этом нельзя исключать «красного реванша» — тогда чисто экономические трудности осложнятся вдобавок еще и политическими: охота на ведьм, возвращение цензуры и прочие прелести тоталитаризма, ныне уже основательно подзабытые. Через 10-15 лет все выравняется, мы вернемся на торную дорогу цивилизации, но эти годы ведь еще надо прожить!»

Февраль 1999:

«Для нас всегда коммунизм был общественным устройством, обеспечивающим каждому гражданину возможность свободно заниматься любимым трудом. Никакого другого смысла мы в это понятие не вкладывали. В отличие от идеологов КПСС, для которых коммунизм был таким обществом, где весь народ с радостью и удовольствием исполняет предначертания партии и правительства».

Март 1999:

«Не надо преуменьшать числа родителей, которым дети их – до фени и до лампочки. Не надо также преуменьшать числа родителей, которые и рады бы воспитать из детей своих ангелов, но реально способны воспитать одних лишь мелких бесов. Безусловно нельзя не пожалеть ту мать, которая не умеет быть счастлива в отдалении от своих детей, но не стоит ли одновременно пожалеть и тех детей, которые вырастают изуродованными?»

Май 2000:

«Я варюсь в литературном котле вот уже 45 лет, и что-то не припомню ни одного случая, чтобы действительно талантливый человек не пробился бы в печать. НИ ОДНОГО. Даже в страшненькие 70-е, когда шансы бездарного конъюнктурщика были в 10-20 раз выше, чем шансы человека со вкусом и талантом. Талантливому было невероятно трудно, он мучался, проклинал судьбу, проклинал чиновников от литературы (как сейчас проклинают толстосумов-коммерсантов), но продолжал писать и – рано или поздно – выбивался «в люди». Просто кроме таланта, писатель должан обладать еще и нечеловеческим упорством и терпением, а если этими качествами он не обладает, то не писатель он, а слабак, и нечего ему было браться за перо».

Июль 2000:

«И не пытайтесь поделить мир (и в частности общество, описанное в ХВВ) на быдло и на тех, что «с идеями». Не получится. В каком-то смысле все с идеями. И в каком-то смысле – все быдло».

[Вопрос об ответственности за читателей.] «…проблема «ответственности» отпала как-то сама собой после того, как я однажды, лет 7-8 назад, прочитал в какой-то газете интервью с профессиональным наемником, – ультрапатриотом, успевшим в свои молодые годы повоевать и в Югославии, и в Приднестровье, и в Абхазии. Любимые книги у него были: «Трудно быть богом» и «Обитаемый остров». Тут я и понял окончательно то, о чем подозревал, конечно, и раньше: нет у писателя никакой возможности контролировать воздействие того, что выходит у него из-под пера, на читательские массы. Книга, как ребенок: рождается, вырастает и – уходит в жизнь, никак не подчиняясь более ни желаниям, ни намерениям, ни надеждам своего родителя. Какая уж тут ответственность!»

Декабрь 2000:

[Вопрос об учителях.] «Назвать конкретных учителей я бы не решился. В литературе – да. Уэллс, А.Толстой, Тынянов... Можно назвать еще, наверное, десяток фамилий. Но в философии... Но в создании основ мировоззрения... Не знаю. Маркс, наверное, с Энгельсом».
"...выяснилось, что к сегодняшнему дню так и не опубликована по-русски ответная речь Корнея Чуковского при получении им в Оксфорде ученой степени «honoris causa», а та, которая давно публикуется и которая вошла в его 15-томное собрание сочинений под названием «Русскими глазами. Оксфордская речь», — вовсе не речь, но искусное большое эссе, законченное явно после возвращения из Оксфорда, на что указывают временные обращения в статье, сопоставляемые с дневниковыми записями.

(...)

Сегодня, тщательно сопоставив русские машинописные черновики ответного слова и публикацию его в «The Oxford Magazine», мы рады возможности впервые представить это выступление отечественному читателю практически в том виде, в каком его произнес Корней Чуковский...".
Пара забавных книжек из проекта Book Dash (цель проекта - создание свободных книг для бедных южноафриканских детишек). Распространяются под лицензией Creative Commons Attribution 4.0. На английском.



Come Back, Cat! by Karen Lilje, Nicola Rijsdijk and Sam Scarborough



Sleepy Mr Sloth, by Paul Kennedy, Nick Mulgrew and Graham Paterson
Ещё перевод: Сильванус Кобб-младший, «Московский оружейник» (читать, качать).

gunmaker-cover.jpg

Сильванус Кобб-младший (1823-1887) был одним из популярнейших американских писателей своего времени, а историк Дэниел Бурстин называет его «отцом массовой американской художественной литературы». Первый из девяти детей массачусетского священника, мальчиком он изучил ремесло печатника, в молодости служил на флоте, затем работал журналистом, участвовал в антиалкогольном и антирабовладельческом движениях, был членом масонской организации. Действия его приключенческих романов разворачиваются в колониальной и постколониальной Америке, в Англии, Франции, Германии, Италии, Испании, Греции, Мексике, на суше и на море.

В основном, он публиковался в газетах и дольше всего в «Нью-Йорк леджер», принадлежавшей гениальному газетному дельцу Роберту Боннеру. Высокими гонорарами Боннер привлекал к сотрудничеству таких мэтров, как Гарриет Бичер-Стоу, Генри Лонгфелло, Альфред Теннисон, Чарльз Диккенс, но основными поставщиками чтива, были конечно, совсем другие авторы. Среди них был и Кобб-младший, который написал для «Леджер» 130 романов с продолжениями, около тысячи рассказов и больше двух тысяч мелких заметок, а его постоянное жалованье равнялось жалованью сенатора.

Дебютом Кобба в «Леджер» стал роман «Московский оружейник», напечатанный в марте 1856 года. Роман повысил тираж газеты и прославил автора. «Кобб, как лорд Байрон, однажды утром проснулся и понял, что его перо сделало его знаменитым», – простодушно замечает дочь писателя в биографии своего отца. В том же году «Московский оружейник» был поставлен на нью-йоркской сцене. Автор присутствовал на премьере, и ему особенно понравилось, что в спектакле сохранены его диалоги. Роман был ещё дважды напечатан в «Леджер» и множество раз перепечатан в других американских, а также английских, канадских и австралийских изданиях. Книжное издание вышло только после смерти автора, в 1888 году. Кобб признавался, что у него были истории и получше, но ни одна не принесла ему столько популярности, а читателям – столько удовольствия.

В этом романе «плаща и шпаги» автор повествует о России времён Петра I. Главный герой, оружейный мастер Рюрик Невель влюблён в графиню Розалинду Валдай, но на его пути встаёт коварный Ольга (!), герцог Тульский… Другие персонажи с простыми русскими именами: граф Конрад Дамонов, лейтенант Аларих Орша, хирург Копани, священник Савотано. Рюрик переживает разные приключения, но благодаря смелости, силе, природному благородству и волшебным помощникам преодолевает все неприятности. И опять наша волшебная сказка заканчивается свадьбой!

На страницах романа появляется и сам Пётр. Он изображён в апологетическом духе, примерно так же, как у русских писателей николаевской эпохи: великий реформатор, справедливый судья, для которого важнее личные качества, а не титул. Склонность к некоторым экстравагантным поступкам тоже присутствует (здесь вспоминается повесть Петра Фурмана «Саардамский плотник»).

Почему Кобб выбрал Россию в качестве места действия, мы точно сказать не можем. Вероятно, потому, что в начале 1856 года эта страна была у всех на слуху из-за Крымской войны. Писать достоверный исторический роман Кобб, разумеется, не собирался, и каждую страницу украшают ошибки, анахронизмы и заросли развесистой клюквы. Впрочем, русские люди показаны не как варвары, а как обычные европейцы с обычными европейскими нравами, только зима у них снежная и холодная.
Vladimir_Odoevsky_by_A._Pokrovsky.jpg

210 лет назад родился Владимир Фёдорович Одоевский (1804-1869) – писатель, критик, философ, мистик, музыковед, государственный и общественный деятель, меценат, член многих учёных обществ (музыкального, географического, археологического), прозванный «русским Фаустом»; автор светских повестей, фантастических новелл, сказок для взрослых и детей, философского романа «Русские ночи».

«…Ростислав невольно поблагодарил в глубине души того умного человека, который выдумал строить дома, вставлять рамы и топить печи. «Что было бы с нами, – рассуждал он, – если бы не случилось на свете этого умного человека? Каких усилий стоило человечеству достигнуть весьма простой вещи, на которую обыкновенно никто не обращает внимания, то есть жить в доме с рамами и печами?» […] Какие успехи должны были сделать физика, химия, механика и проч., чтоб обратить произведение пчелы в свечку, склеить этот стол, обтянуть эти стены штофом, расписать потолок, зажечь масло в лампах? Ум теряется в бесконечно многочисленных, разнообразных открытиях, без которых не было бы светлого дома с рамами и печами. – «Что ни говори, – подумал Ростислав, – а просвещение доброе дело!»

«Просвещение»… на этом слове он невольно остановился. Мысли его более и более распространялись, более и более становились важнее… «Просвещение! Наш XIX век называют просвещенным; но в самом ли деле мы счастливее того рыбака, который некогда, может быть, на этом самом месте, где теперь пестреет газовая толпа, расстилал свои сети? Что вокруг нас?

Зачем мятутся народы? Зачем, как снежную пыль, разносит их вихорь? Зачем плачет младенец, терзается юноша, унывает старец? Зачем общество враждует с обществом и, еще более, с каждым из своих собственных членов? Зачем железо рассекает связи любви и дружбы? Зачем преступление и несчастие считается необходимою буквою в математической формуле общества?»

В. Одоевский, «Русские ночи» (1844) [Одоевский, 1975, с. 9-10]. Read more... )
Рецензия в НЛО на книгу американского слависта Бориса Дралюка о русской пинкертоновщине (надеюсь, НЛО догадается перевести):

"...Дралюк использует историю «пинкертоновщины» как повод, дающий возможность воссоздать целостную картину изучаемой эпохи. Показательный пример — вопрос об авторстве. Отталкиваясь от неподтвержденных мемуарных свидетельств о предполагаемых авторах пинкертоновских романов, Борис Дралюк развертывает перед нами широкий ряд явлений городской повседневности начала XX в., в контексте которых функционировал этот жанр: французская борьба, цирк, авиация, кино. При этом не столь важно, «грешили» ли пинкертоновщиной признанные литераторы Куприн, Брешко-Брешковский и Михаил Кузмин, или это было прерогативой голодных студентов. Гораздо важнее сам факт увлеченности интеллектуалов вроде Куприна, Катаева и Блока западной популярной культурой, массовыми зрелищами силы, ловкости и отваги (полет авиатора, поединок борцов, цирк), темной жизнью городских трущоб и бульварным детективом, который органично встраивается в этот ряд".
Из книги "Гробианус" (1551), перевод Ирины Грицковой

О том, как просыпаться утром

Зачем вставать в глухую рань?
Ты лучше попозднее встань.
Со сна забудь надеть камзол
И нагишом садись за стол.
К чему приветствовать родню?
Еще успеется на дню.
Коль за столом случится гость,
Ему в тарелку выплюнь кость.
И посмотри на всех сердито
Для поддержанья аппетита.
Не говори слуге: «Спасибо!»
Сиди и лопай, нем как рыба.
Какой в словах излишних толк,
Когда ты голоден как волк?
Наешься лучше до отвала,
Чтоб за ушами затрещало.
Набей себе плотнее брюхо
Для бодрости и силы духа!
Хороший тон и поведенье
Испортят враз пищеваренье.
К чему манеры, тонкий вкус?
Живи себе не дуя в ус!

О том, как надо гулять

Когда к семи начнет смеркаться,
Выходят люди прогуляться.
Кто в одиночку, кто с дружком
Идут по улицам пешком.
И если ты гуляешь тоже,
Будь побойчее и построже.
Тебе смущаться не пристало,
Чтоб грязь к ботинкам не пристала,
Ты лужи обходи вокруг –
Пусть в них купается твой друг!
Поуже выбирай дорожки.
Всем встречным подставляй подножки.
И шутки ради, для забавы
Прохожих сталкивай в канавы!
И, совершив сей променад,
Наверняка ты будешь рад.

О длинных волосах

Прими совет мой – будешь рад.
Расти же волосы до пят!
Они согреют без труда
Тебя в любые холода.
В те золотые времена,
Когда земля была юна,
Все были голы, босы,
К тому ж длинноволосы.
И в том давно уверен я,
Что все ученые мужья
Вкушают уваженье
За париков ношенье.
Расти же волосы до пят –
И будешь всем милей в сто крат!
Посидипп (III в. до н. э.), перевод Леонида Блюменау:

В жизни какую избрать нам дорогу? В общественном месте —
Тяжбы да спор о делах, дома — своя суета;
Сельская жизнь многотрудна; тревоги полно мореходство;
Страшно в чужих нам краях, если имеем мы что,
Если же нет ничего — много горя; женатым заботы
Не миновать, холостым — дни одиноко влачить;
Дети — обуза, бездетная жизнь неполна; в молодёжи
Благоразумия нет, старость седая слаба.
Право, одно лишь из двух остаётся нам, смертным, на выбор:
Иль не родиться совсем, или скорей умереть.

Метродор (IV в. н. э.), перевод Леонида Блюменау:

В жизни любая годится дорога. В общественном месте —
Слава и мудрость в делах, дома — покой от трудов;
В сёлах — природы благие дары, в мореплаванье — прибыль,
В крае чужом нам почёт, если имеем мы что,
Если же нет ничего, мы одни это знаем; женитьба
Красит очаг, холостым — более лёгкая жизнь.
Дети — отрада, бездетная жизнь без забот. Молодёжи
Сила дана, старики благочестивы душой.
Вовсе не нужно одно нам из двух выбирать — не родиться
Или скорей умереть; всякая доля блага.
Недавние находки историков для тех, кто пропустил (только у нас - самые несвежие новости науки!):

Европейцы эпохи мезолита были голубоглазыми брюнетами (рус.) (англ.) (англ.).

Неандертальцы оставили нам в наследство кожу, устойчивую к холоду, волчанку, диабет 2-го типа и склонность к курению (рус.) (англ.) (англ.).

Останки в гробнице Карла Великого, скорее всего, действительно принадлежат Карлу Великому (рус.) (англ.). И в Германии нынешний год - год Карла Великого.

Про Сапфо я уже писал, но вот ещё ссылка на русском.
Глядите, что творится в мире прекрасного, друзья мои. Анонимный коллекционер дал оксфордскому профессору Дирку Оббинку пощупать папирус третьего века, а там, судя по всему, два неизвестных стихотворения Сапфо. Одно про братьев Сапфо, а другое - обращение к Афродите. Оригинал можно почитать (в нашем случае посмотреть) в статье Оббинка.

Есть уже два английских перевода стихотворения о братьях: Тима Уитмарша из Оксфорда и Эдит Холл из Лондонского университета. Сапфо здесь ругает какого-то человека за то, что тот болтает о скором прибытии Харакса (брата поэтессы, известного по Геродоту) с нагруженным кораблём, а вместо этого надо молиться царице Гере о благополучном возвращении Харакса. Потому что всё в воле богов, которые меняют бурю на хорошую погоду, и тому, кто угоден Зевсу, всегда сопутствует удача. Дальше она пишет, что пора бы Лариху (второму брату) повзрослеть и стать достойным членом общества, и это "избавит нас от многих мучений". Волнуется, короче, за своих братьев.

Где там наши-то Вересаевы и Вяч. Ивановы?
В новом номере "НЛО" довольно много интересных статей. Подборка о Зое Космодемьянской, подборка об экономике литературы XIX века (какие хитрые ходы искали русские классики для печати и распространения своих книг), вторая часть статьи Олега Лекманова "Русская поэзия в 1913 году", обзор книг об animal studies, рецензии на книги о советских дачах (американской исследовательницы) и войне 1812 года (французского историка).

Но больше всего меня удивила статья Ирины Шевеленко "«Суздальские богомазы», «новгородское кватроченто» и русский авангард". В ней говорится о московской выставке 1913 года, которая открыла "иконную Помпею". Чтобы увидеть гениальность древнерусской иконы, зрителям пришлось взглянуть на неё сквозь призму новейшей европейской живописи. "Через Матисса, Пикассо, Лефоконье и Гончарову мы гораздо лучше чувствуем громадную красоту этих «византийских» картин, то, что в них есть юного, мощного и живительного", - писал Александр Бенуа. "Московская молодежь уже усмотрела кубизм и футуризм в древних иконах", - возмущался критик Яков Тугендхольд.

Авангардисты от Бурлюка до Гончаровой срочно открестились от всего западного и возвели свою генеалогию прямо к иконе, произведя серьёзную подмену. Массовая икона, которая окружала человека в начале XX века и которую до выставки 1913 года видели авангардисты, не имела никакого отношения к древнерусской иконе, и Священный Синод даже одобрял машинную штамповку икон. Традиция иконописи XIV-XVI вв. прервалась. В XIX веке иконы тоже собирали, но смотрели на них как на предметы быта, а не как на искусство. Таким образом, древнерусская икона в качестве великого искусства существует всего сто лет.
«Вот я и убеждался, что продавать идею заговора можно так: не предлагать вообще ничего оригинального, а только и предельно то, что уже известно или могло бы быть известно из других источников. Все верят только тому, что уже знают. В этом и есть красота Универсальной Формы заговора».

«Единственный способ иметь сведения о диверсионной секте – это самому держать ее бразды. Ну или по меньшей мере держать на жалованье ее главарей. Ибо намерения врагов государства узнаются не по божию знамению. Принято говорить, конечно с натяжкой, что из десяти заговорщиков трое наши наседки… прошу прощения за жаргон! Другие шесть – просто чистосердечные идиоты. И только один по-настоящему опасен».

«Теперь я начинал понимать, что самый критичный момент в любом убийстве – уборка трупа. Потому священники и не советуют убивать. Кроме как в сражениях, когда устранением мертвецов занимаются стервятники».

«С распространением свободной печати и новых оповестительных способов, от телеграфа до радио, секретные сведения становятся все большею редкостью, и это вообще приводит к упадку профессии тайного агента. Так лучше никаких секретных сведений не знать, а только делать вид, будто знаешь. Это как житье на ренту или на доход от запатентованной идеи. Посиживаешь и в ус не дуешь, а все наперебой похваляются, что получили от тебя сногсшибательные разоблачения. Слава твоя прочнеет. Деньги сами собой подкатывают».

«Самоосознание строится на ненависти. Ненависти к тем, кто отличается. Ненависть необходимо культивировать. Это гражданская страсть. Враг – это друг всех народов. Нужно кого-то ненавидеть, чтобы оправдывать собственную мизерность. Ненависть – истинная природная страсть. Аномальна как раз любовь. За нее Христа и распяли. Христос выступал против человеческой природы. Никого не пролюбишь всю жизнь. Не пролюбишь: вот и измены, и матереубийства, и предательства друзей. А проненавидеть всю жизнь очень даже можно. Лишь бы предмет страсти не девался никуда и все торчал на одном месте, разжигая нашу ненависть. Ненависть греет душу».

Актуальная книга. А капитан Симонини живёт и по сей день. Теперь он ведёт популярный блог, даёт интервью СМИ, выступает на митингах (запутинских или антипутинских? И на тех, и на других!), считается влиятельным интеллектуалом, заходит на Флибусту и Википедию и пишет что-то вроде: "Почему вы считаете "Протоколы сионских мудрецов" подделкой? Ведь всё сбылось". Симонини бессмертен.
Адольфо Бьой Касарес, "Борхес. Из дневников" ("Иностранная литература", 2013, № 7. В "Журнальном зале" этой публикации, можно сказать, нет. Ищите у пиратов):

«Борхес: «Рассказ можно пересказать устно; роман же, если вы его не читаете, теряет главное (примеры: Пруст, ‘Путем всея плоти’ Батлера). В рассказе можно изучать отдельного героя; в романе же одни герои влияют на других».

Борхес: «Хуану Рамону Хименесу дали Нобелевскую премию». Бьой: «Какой позор…» Борхес: «…для Стокгольма. Сначала Габриэле, теперь Хуану Рамону. Лучше бы изобретали динамит, чем давали премии».

Пейру и Борхес с улыбкой замечают, что все автомобили русского посольства, кроме одного, американские. Борхес: «При всем славянском мистицизме им присуща замечательная практичность. Они понимают, что автомобиль должен служить для передвижения, а потому покупают кадиллаки и шевроле».

Читаем первые страницы «Лолиты» Набокова. Борхес: «Я бы поостерегся читать эту книгу. Пожалуй, она очень вредна для писателя. Чувствуешь, что писать иначе невозможно. Сразу начинаешь обезьянничать перед читателем, фокусничаешь, достаешь цилиндр и кролика, мельтешишь, как Фреголи [Леопольдо Фреголи (1867–1936) — итальянский артист варьете, мастер сценических перевоплощений.]».

Борхес: «Коммунизм предлагает ад и сулит рай. Капитализм уверяет, что, дабы не скатиться в коммунистический ад, нужно по-прежнему вести всегдашнюю суровую жизнь. Люди, естественно, предпочитают коммунизм».

Борхес: «О дружбе, одной из лучших тем в литературе, уже нельзя писать, так как она внушает мысль о педерастии. Что за гнусные люди… Все опошлят».

Читаю Борхесу копию протокола суда над Иосифом Бродским, поэтом-переводчиком, осужденным за тунеядство в Ленинграде: мол, мало работал и недостаточно зарабатывал. Борхес: «Обвиняемый тоже вносит свою долю кафкианства: он похож на обвинителей, сам погружен в этот мир. Понятно, не будь этого, его бы просто убили».

Говорим о войне между арабами и израильтянами. Борхес отмечает, что все стихийно становятся на сторону варварства, против цивилизации: «Что за мерзость. Они очарованы подлостью. Вспыхни война между швейцарцами и саамами, все стали бы на сторону саамов. В войне между варварской страной и цивилизованной, даже если правота на стороне варваров, следует желать победы цивилизованной нации для блага всего мира. Это просто удача, что испанцы, англичане и французы завоевали Америку, а не краснокожие и индейцы из пампасов захватили Европу. В этой войне между арабами и евреями все перонисты и коммунисты, руководствуясь безошибочным чутьем, выбрали худшую сторону, сторону зловещую. Разумеется, нынешние арабы — это совсем не те, что возводили Альгамбру. Да и египтяне — вовсе не египтяне времен фараонов и пирамид: это кочевники, одолевшие египтян; люди Омара, которые сожгли Библиотеку и снесли бы пирамиды, будь им это под силу. Это все равно что жильцов, сменявших друг друга в одном доме, называть одинаково».

Борхес замечает: «Диктатуры пользуются тем, что никто не любит признавать свой страх. Действительно, обделавшись со страху, ты изображаешь энтузиазм, пылкое участие в общем великом деле. Потом скажешь, что заблуждался, это вроде не так стыдно… Fooling who? [Кого мы дурачим? (англ.)]»

Борхес от души потешается над оратором, которого услышал на съезде писателей в Сантьяго [де Чили]; тот, расхваливая советскую молодежь, заявил, что ее кумирами являются Че Гевара и Евтушенко: «Удивительные, оригинальнейшие люди: восхищаются оплаченным ими же человеком, который убивает и грабит для расширения советской империи, и поэтом, которого помнят за стихи, подобные ‘Бабьему Яру’, где тот отважно называет еврея братом. Отлично, что он так поступает, но что это за молодежь, если она выбирает такого поэта из всех?»

Борхес: «Приходится выбирать между криминальными русскими и туповатыми американцами. Туповатыми, но все же ловкими коммерсантами: они отвратительно влияют на Англию. Повсеместно. Нынче беседа между писателями обязательно касается авторских прав».

По словам Борхеса, его отец говорил, что одно слово в Евангелиях в пользу животных избавило бы их от тысяч лет грубого обращения. Но искать это слово бесполезно, его там нет».
Евгений Ланн, "Литературная мистификация" (1930):

"История литературы показывает, что появление мистификации – верный показатель заинтересованности той или иной общественной группировки разрешением определенной проблемы. Mистификация обнажает социальный генезис откровенней, чем подлинное произведение. Если когда-нибудь будет написана «история поддельной литературы», то эта история наглядней, чем «история литературы», осветит социально-экономические процессы любой эпохи. Ибо сущность мистификации заключается именно в том, что она создается не тогда, когда социальные предпосылки ясно еще не определились. Иными словами – не тогда, когда контуры социальных перегруппировок еще твердо не обозначились и та или иная группа еще недостаточно окрепла. Процесс этих перегруппировок регистрируется более чутким аппаратом – литературой. Но когда этот процесс на данный период близок к завершению, когда литература многократно отразила видение мира кристаллизовавшейся группой, – выступает мистификатор. Выступает он всегда после того, как мироощущение сформировалось, и – как свидетельствует история – ради закрепления позиций либо против позиции укрепленной".
Мария Елифёрова ([livejournal.com profile] steblya_kam), "Das ist fantastisch: заметки для бестиария":

"Итак, на наш взгляд, обязательным признаком фантастики является своего рода двойная оптика:

1) демонстративное обнажение литературной условности в лице индивидуально-авторского вымысла: предметом изображения служит то, чего, как известно читателю, никогда не могло быть, и к тому же в буквальном, а не в переносном смысле;

2) при этом парадоксальная наглядность изображения, призванная убедить читателя в достоверности повествования и заставлять его непосредственно соотносить прочитанное со своим бытовым, интеллектуальным и душевным опытом".

И выше:

"Чтение фантастики - гораздо более сложное искусство, чем чтение сказки или "реалистической" литературы. При чтении сказки мы принимаем сказочную условность целиком, ничему не удивляясь; при чтении, скажем, "Анны Карениной" мы принимаем правила игры по другой причине - потому что "это так похоже на жизнь". Фантастика же по своей природе шизофренична - от читателя одновременно требуется знать о заведомой невозможности происходящего и в то же время ощущать его как достоверную реальность. Для этого нужна в высшей степени здоровая психика. Если эта способность к двоемирному существованию ослабевает, мы немедленно получаем уфолога, спиритиста или нечёсаного господина с деревянным мечом - что угодно, но не читателя художественной литературы. Первое в истории описание феномена "толкиенутости" дал не кто иной, как Мигель Сервантес. Причина помешательства Дон Кихота - утрата им чувства литературной условности. И именно "Дон Кихот" даёт нам ключ к историческим истокам фантастики. По всей видимости, её эмбрионом явился рыцарский роман".
Статьи из эмигрантской прессы 1972 года о выступлениях Бродского:

"«Я думаю, что это от Бога» - сказал этот молодой человек, почти еще юноша, судье, представителю могучего безбожного государства.

В моем воображении, признаться, возникла картина «Давида и Голиафа», и до того, как я увидел Иосифа Бродского, я почему-то представлял его хилым, кудлатым еврейским мальчиком, бросающим вызов сидящему на возвышении заплывшему жиром судье. В действительности, Иосиф Бродский выглядит вовсе не так: он высок ростом, у него широкая грудь, атлетическое телосложение. Высокий лоб, белокурые волосы, отнюдь не «кудлатые», и несколько удлиненное лицо с тонкими, резными чертами. Внешне он весь какой-то светлый".
Татьяна Толстая рекламирует Немирова, не прошло и десяти двадцати лет:

"Мне самой было интересно, это было давно уже 8-10 лет назад, Мирослав Немиров о поэзии вдруг выдал потрясающие, замечательные тексты, адекватные совершенно, конгениальные той поэзии, про которую он писал, потому что они были не с точки зрения даже аналитики, а с точки зрения художественного восприятия. Это можно найти в так называемом «Русском журнале», если покопаться, потому что Интернет как бог хранит всё. Кому это интересно, Мирослав Немиров, «Русский журнал»".
Неизвестное интервью Бродского, первое после эмиграции. Костерит друзей-поэтов, умничает и оригинальничает. Потому что может себе позволить. И теперь это ещё яснее, чем тогда.

Syndicate

RSS Atom

Custom Text

Лицензия Creative Commons