Иосиф Бродский. Большая книга интервью. - М., 2000.

«Если меня что-то заботит и вызывает неприязненную реакцию – это тенденция, присущая значительному проценту стихотворцев в отечестве: оперировать в стихах категориями, если угодно, вчерашнего и позавчерашнего дня. То есть люди пишут стихи, которые производят впечатление написанных не сегодня, а в некоем позавчера. Учитывая качественную новизну в реальности, меня чрезвычайно озадачивает неспособность, или неготовность, или нежелание поэтов обратить свой взгляд на сегодняшнюю реальность или в будущее или, по крайней мере, использовать реальность или будущее в качестве системы референции. Преобладающей нотой в современной русской поэзии является, на мой взгляд, некая ностальгия – прежде всего в стилистическом смысле. Это и понятно, ибо прошлое, тем более прошлое недавнее, – это в общем вполне постижимый, контролируемый сознанием поэта мир. Реальность же, а тем более будущее, – это нечто абсолютно неконтролируемое. И от поэта естественно, на мой взгляд, ожидать, что он предпримет попытку осознать настоящее или представить себе будущее. Этим, как мне кажется, никто не занимается. Я нахожу это несколько огорчительным» (с. 672-673).
Иосиф Бродский, «О тирании» (1979; авторизованный перевод Л. Лосева):

«Люди становятся тиранами не потому, что испытывают к этому призвание, но и не по чистой случайности. Человек с подобным призванием обычно предпочитает короткий путь и тиранит собственную семью, тогда как настоящие тираны обычно застенчивы и вообще ужасно скучны в быту. (…)

Средняя продолжительность хорошей тирании — десять-пятнадцать лет, двадцать самое большее. За этим пределом неизбежно соскальзывание в нечто весьма монструозное. Тогда мы имеем дело с величием, проявляющимся в развязывании войн или террора внутри страны, или того и другого вместе. (…)

Если в истории ему будет отведено не более одной строки, тем лучше: значит, среди своих подданных он не учинил достаточно кровопролитий, чтобы набралось на целый абзац. Любовницы у него были склонны к полноте и немногочисленны. Писал он мало, равным образом не рисовал и не играл на музыкальных инструментах; также не ввел нового стиля мебели. Он был простой тиран, но все-таки лидеры величайших демократий ужасно стремились пожать ему руку. (…)

Благодаря характеру его работы, никто не знал, что он думает на самом деле. Вполне возможно, что он и сам не знал, что он на самом деле думает».
На радио "Финам-ФМ" закрыли передачу Сергея Медведева "Археология" (как сообщил ведущий ещё в конце декабря). Я на неё случайно наткнулся только в прошлом году - получается, на последнем году её жизни. Искал на Ютьюбе видео с разными историками и попал на "Археологию".

Несмотря на название и на то, что среди гостей действительно были историки, передача была не исторической, а отчасти общественно-политической, отчасти научно-познавательной, отчасти это были просто разговоры с умными и знающими людьми. Конечно, были и глупые политические темы, и глупые гости - патентованные эксперты по всему, платные болтуны (см. "Дар" Набокова). А некоторые люди, которых я считал за умных, оказались болванами - и так бывает. Всё хотел похвалить передачу и ведущего, который всегда был в теме и умел вести диалог с любым гостем, при этом не страдая типичной журналистской болезнью, которую я называю "ложная заинтересованность". Ан передачу-то и закрыли. Что ж, похвалю теперь.

Архив доступен на сайте (если что, записи можно найти на Рутрекере). Выбрал те выпуски, которые мне больше всего понравились - из-за темы и/или гостя: Read more... )
Адольфо Бьой Касарес, "Борхес. Из дневников" ("Иностранная литература", 2013, № 7. В "Журнальном зале" этой публикации, можно сказать, нет. Ищите у пиратов):

«Борхес: «Рассказ можно пересказать устно; роман же, если вы его не читаете, теряет главное (примеры: Пруст, ‘Путем всея плоти’ Батлера). В рассказе можно изучать отдельного героя; в романе же одни герои влияют на других».

Борхес: «Хуану Рамону Хименесу дали Нобелевскую премию». Бьой: «Какой позор…» Борхес: «…для Стокгольма. Сначала Габриэле, теперь Хуану Рамону. Лучше бы изобретали динамит, чем давали премии».

Пейру и Борхес с улыбкой замечают, что все автомобили русского посольства, кроме одного, американские. Борхес: «При всем славянском мистицизме им присуща замечательная практичность. Они понимают, что автомобиль должен служить для передвижения, а потому покупают кадиллаки и шевроле».

Читаем первые страницы «Лолиты» Набокова. Борхес: «Я бы поостерегся читать эту книгу. Пожалуй, она очень вредна для писателя. Чувствуешь, что писать иначе невозможно. Сразу начинаешь обезьянничать перед читателем, фокусничаешь, достаешь цилиндр и кролика, мельтешишь, как Фреголи [Леопольдо Фреголи (1867–1936) — итальянский артист варьете, мастер сценических перевоплощений.]».

Борхес: «Коммунизм предлагает ад и сулит рай. Капитализм уверяет, что, дабы не скатиться в коммунистический ад, нужно по-прежнему вести всегдашнюю суровую жизнь. Люди, естественно, предпочитают коммунизм».

Борхес: «О дружбе, одной из лучших тем в литературе, уже нельзя писать, так как она внушает мысль о педерастии. Что за гнусные люди… Все опошлят».

Читаю Борхесу копию протокола суда над Иосифом Бродским, поэтом-переводчиком, осужденным за тунеядство в Ленинграде: мол, мало работал и недостаточно зарабатывал. Борхес: «Обвиняемый тоже вносит свою долю кафкианства: он похож на обвинителей, сам погружен в этот мир. Понятно, не будь этого, его бы просто убили».

Говорим о войне между арабами и израильтянами. Борхес отмечает, что все стихийно становятся на сторону варварства, против цивилизации: «Что за мерзость. Они очарованы подлостью. Вспыхни война между швейцарцами и саамами, все стали бы на сторону саамов. В войне между варварской страной и цивилизованной, даже если правота на стороне варваров, следует желать победы цивилизованной нации для блага всего мира. Это просто удача, что испанцы, англичане и французы завоевали Америку, а не краснокожие и индейцы из пампасов захватили Европу. В этой войне между арабами и евреями все перонисты и коммунисты, руководствуясь безошибочным чутьем, выбрали худшую сторону, сторону зловещую. Разумеется, нынешние арабы — это совсем не те, что возводили Альгамбру. Да и египтяне — вовсе не египтяне времен фараонов и пирамид: это кочевники, одолевшие египтян; люди Омара, которые сожгли Библиотеку и снесли бы пирамиды, будь им это под силу. Это все равно что жильцов, сменявших друг друга в одном доме, называть одинаково».

Борхес замечает: «Диктатуры пользуются тем, что никто не любит признавать свой страх. Действительно, обделавшись со страху, ты изображаешь энтузиазм, пылкое участие в общем великом деле. Потом скажешь, что заблуждался, это вроде не так стыдно… Fooling who? [Кого мы дурачим? (англ.)]»

Борхес от души потешается над оратором, которого услышал на съезде писателей в Сантьяго [де Чили]; тот, расхваливая советскую молодежь, заявил, что ее кумирами являются Че Гевара и Евтушенко: «Удивительные, оригинальнейшие люди: восхищаются оплаченным ими же человеком, который убивает и грабит для расширения советской империи, и поэтом, которого помнят за стихи, подобные ‘Бабьему Яру’, где тот отважно называет еврея братом. Отлично, что он так поступает, но что это за молодежь, если она выбирает такого поэта из всех?»

Борхес: «Приходится выбирать между криминальными русскими и туповатыми американцами. Туповатыми, но все же ловкими коммерсантами: они отвратительно влияют на Англию. Повсеместно. Нынче беседа между писателями обязательно касается авторских прав».

По словам Борхеса, его отец говорил, что одно слово в Евангелиях в пользу животных избавило бы их от тысяч лет грубого обращения. Но искать это слово бесполезно, его там нет».
Статьи из эмигрантской прессы 1972 года о выступлениях Бродского:

"«Я думаю, что это от Бога» - сказал этот молодой человек, почти еще юноша, судье, представителю могучего безбожного государства.

В моем воображении, признаться, возникла картина «Давида и Голиафа», и до того, как я увидел Иосифа Бродского, я почему-то представлял его хилым, кудлатым еврейским мальчиком, бросающим вызов сидящему на возвышении заплывшему жиром судье. В действительности, Иосиф Бродский выглядит вовсе не так: он высок ростом, у него широкая грудь, атлетическое телосложение. Высокий лоб, белокурые волосы, отнюдь не «кудлатые», и несколько удлиненное лицо с тонкими, резными чертами. Внешне он весь какой-то светлый".
Неизвестное интервью Бродского, первое после эмиграции. Костерит друзей-поэтов, умничает и оригинальничает. Потому что может себе позволить. И теперь это ещё яснее, чем тогда.
Вот что люди находят на просторах международных сетей: стихи Кассиуса Клея в переводе Бродского, а также другие "несоветские" поэты в советских детских журналах "Костёр" и "Пионер".
В последнем номере "НЛО" напечатан блок статей о Бродском, и среди прочего статья Фёдора Двинятина. Помните такого? Отличная статья, кстати. Классический анализ текста.

Syndicate

RSS Atom

Custom Text

Лицензия Creative Commons